После того как телевизор был выключен, нас с Каро отправили погулять на улице и подышать свежим воздухом, как сказала мама. Собаку мы взяли с собой.

Выйдя на улицу, мы первым делом развязали шарфы, которыми мама нас укутала. (На самом деле, хотя мы и не могли сопоставить эти два факта, чем глубже она погружалась в свою беременность, тем больше вела себя как обычная мать, по крайней мере, когда дело касалось шарфов, которые нам были не нужны, или регулярного питания. Больше не было такой борьбы за слияние с природой, как до падения). Каро спросила, что я хочу делать, а я ответила, что не знаю. С ее стороны это была формальность, а с моей – чистосердечная правда. Мы позволили собаке вести нас, куда глаза глядят, и Блитци пришло в голову пойти посмотреть на гравийный карьер. Из-за ветра появились маленькие волны, мы быстро замерзли и снова обмотали шарфы вокруг шеи.

Не знаю, как долго мы просто бродили у кромки воды, зная, что нас не могут увидеть из трейлера. Спустя некоторое время я поняла, что нуждаюсь в инструкциях.

Мне нужно было вернуться в трейлер о чем-то сказать маме и Нилу.

О том, что собака упала в воду.

Собака упала в воду, и Каро боялась, что она утонула.

Блитци. Утонула.

Утонула.

Но Блитци была не в воде.

Она могла быть. И Каро могла прыгнуть в воду, чтобы спасти ее.

Уверена, что я продолжала выдвигать какие-то аргументы в пользу того, чтобы она этого не делала, не делай этого, это могло бы быть так, но нет. Кроме того, я вспомнила слова Нила о том, что собаки не тонут.

Каро велела мне делать то, что мне сказали.

Почему?

Я могла говорить всё это, а могла просто стоять там и не подчиняться, и стараться придумать другой аргумент.

Я могу представить, как она достает Блитци и трясет ее, а Блитци цепляется за ее пальто. Потом она возвращается, Каро возвращается и бежит в воду. Бегает, прыгает, делает всё, что обычно делают, вдруг оказавшись в воде. Но я не могу вспомнить сам плеск воды, удары по воде, один за другим. Ни сильных, ни слабых. Наверное, к тому времени я уже возвращалась в трейлер – я должна была так поступить.

Когда я всё это представляю, я всегда бегу. И в моих мечтах я бегу не к трейлеру, а обратно к карьеру. Я вижу барахтающуюся Блитци и Каро, плывущую к ней, уверенно плывущую, чтобы ее спасти. Я вижу ее светло-коричневое клетчатое пальто, и ее клетчатый шарф, и ее гордое лицо успешного человека, и рыжеватые кудри, кончики которых потемнели от воды. Всё, что я должна делать – это смотреть и радоваться – от меня ничего не требуется, в конце концов.

На самом деле я побежала по небольшому склону в направлении трейлера. Когда я добралась туда, я села. Словно там было крыльцо или скамейка, хотя в трейлере ничего такого не было. Я села и начала ждать, что будет дальше.

Я знаю об этом, потому что это факт. Но я не знаю, в чем заключался мой план или о чем я думала. Может быть, я ждала следующего акта в драме Каро. Или в драме собаки.

Не знаю, просидела ли я там пять минут. Больше? Меньше? Было не очень холодно.

Я обращалась с этой проблемой к профессионалу, который убедил меня – на некоторое время убедил – что я должна была потрогать дверь трейлера и понять, что она закрыта. Закрыта, потому что мама и Нил занимались любовью и закрыли ее, чтобы их не беспокоили. Если бы я начала стучать в дверь, они могли бы рассердиться. Психолог был доволен тем, что заставил меня прийти к такому выводу, и я тоже была довольна. До некоторых пор. Но я больше не думаю, что это была правда. Я не считаю, что они закрыли бы дверь, потому что знаю, что однажды они ее не закрыли, и Каро вошла, и они рассмеялись – такое у нее было лицо.

Может быть, я вспомнила слова Нила о том, что собаки не тонут, что означало: Каро не нужно было спасать Блитци. Следовательно, сама она не могла победить в затеянной ею игре. Так много игр у Каро.

Думала ли я, что она умеет плавать? В девять лет многие дети умеют. Потом выяснилось, что у нее был один урок плавания прошлым летом, но потом мы переехали в трейлер, и больше она плаванием не занималась. Она могла подумать, что справится. А я могла действительно думать, что она способна сделать всё, что захочет.

Психолог не предполагал, что я могла страдать от необходимости выполнять приказы Каро, но у меня возникла такая мысль. Хотя она не совсем верна. Может быть, если бы я была старше. В то время я всё еще надеялась, что она заполнит мой мир.

Как долго я сидела там? Кажется, не долго. Возможно, я стучала в дверь. Спустя некоторое время. Спустя минуту или две. В любом случае, мама в какой-то момент вдруг открыла дверь без какой-либо видимой причины. Дурное предчувствие.

Следующий кадр – я внутри. Мама орет на Нила, пытаясь заставить его что-то понять. Он встает, и стоя разговаривает с ней, обнимает ее так мягко, и нежно, и успокаивающе. Но это совсем не то, что маме нужно, она вырывается и выбегает из трейлера. Он встряхивается и смотрит на свои голые ноги. На свои большие беспомощные пальцы.

Думаю, он говорит мне что-то с монотонной печалью в голосе. Странно.

Кроме этого, я не помню никаких деталей.

Мама не бросилась в воду. Она не оправилась от шока и не вернулась к активной жизни. Мой брат Брент родился не через неделю и не через десять дней после похорон, он был доношенным младенцем. Не знаю, где она ждала наступления родов. Вероятно, она была в больнице, успокоенная с помощью лекарств, насколько это было возможно в тех обстоятельствах.

Я помню день похорон достаточно хорошо. Очень приятная и приличная женщина, которую я не знала – ее звали Джози – взяла меня в поход. Мы катались на качелях и были в таком кукольном доме, достаточно большом, чтобы я могла войти внутрь, и ели ланч из моих любимых блюд, столько, чтобы меня не тошнило. Потом я узнала Джози очень хорошо. Отец познакомился с ней на Кубе, и после развода она стала моей мачехой, его второй женой.