— Он уже не жилец.

— Опоздали.

— Вы видели, как он упал?

— Схватился за сердце — и всё, конец.

— Как это может быть? Я его знала. Очень хороший человек был. Не заслужил такой смерти.

Последнее замечание показалось Иване Зитковой особенно глупым и нелепым. Да, пан учитель Эрбан был хорошим человеком. Он вел у них в школе чешский и историю и, насколько она помнила, никогда не повышал на детей голос, даже когда они читали под партой или шептались с соседом, потому что объяснения учителя и его монотонный гнусавый голос наводили на них скуку. Но с каких это пор имеет значение, хороший человек или плохой? Неужели кто-то правда считает, что жизнь справедлива?

Она повернулась спиной и поспешила обратно в «Деликатесы», чтобы отдать хозяйке пани Пашковой посылку, за которой ее послали, и доделать очередной поднос бутербродов. Начальница многозначительно посмотрела на часы. Будто сама не знает, что путь на почту и обратно занимает никак не меньше сорока минут, даже если перед окошком нет очереди и не случается никаких чрезвычайных происшествий, например, когда человек, идущий вам навстречу, вдруг роняет зонт, делает шаг в сторону и падает на землю, как подкошенный. Парень в синем пиджаке сразу бросился по лужам в ближайшую лавку, чтобы вызвать «скорую», но Ивана с первого взгляда поняла, что доктор пану учителю уже не понадобится. Глаза у него закатились, челюсть отвисла, а голова запрокинулась под неестественным углом, прямо как у ее младшего братика, который шесть лет назад умер от дифтерита. Нет, жизнь несправедлива.

Если бы жизнь воздавала по заслугам, Ивана не стояла бы целыми днями на кухне, готовя бутерброды с ветчиной, украшенные яйцом и ломтиком огурца, для дамочек, которые могут себе позволить ими полакомиться только потому, что удачно родились.

Кто там наверху решает, родится ли человек в достатке или в бедности? Кто решил, что Ивана будет делать бутерброды, которые ее родители в жизни не попробуют, потому что у них нет денег на то, чтобы сидеть за круглым столиком, потягивая фруктовый лимонад или вино с минералкой, держать изящную чашечку с кофе, благородно оттопырив мизинчик, и выбирать себе лакомства из богатого ассортимента лавки деликатесов, где работает их дочь?

Говорят, она должна радоваться, что получила такое хорошее место! Неужели кто-то правда считает счастьем возможность обслуживать посетительниц, которые ставят себя выше других только потому, что кошелек у них туже набит? Естественно, готовить бутерброды и разносить кофе куда приятнее, чем стирать белье чужих людей, как бедная мама, но Ивана была бы счастлива, если бы смогла учиться дальше, а не торчать тут. А потом она бы устроилась туда, где не болят ноги от стояния с утра до вечера, а уголки губ — от вымученных улыбок, которые посетители и посетительницы получают бесплатно к пирожным и закускам.

Справедливость! Справедливо бы было, если бы на ее месте оказалась Гана Гелерова.

Она-то не хотела учиться и всегда говорила, что в школе ей скучно, но ее матушка пожелала, чтобы удочери было образование. Еще бы. У нее-то ума побольше, чем у обеих ее дочерей, вместе взятых.

Ах, что бы Ивана только не отдала за возможность учиться в гимназии или хотя бы в училище… А у Ганы хватает наглости еще жаловаться. Она иногда заходила к Иване в «Деликатесы», заказывала кольцо с кремом — ее любимое пирожное — и ждала, пока Ивана приберет на кухне и до блеска выскребет столики. Хозяйка улыбалась Гане улыбкой, припасенной для лучших клиенток, и просила передать привет матери, а Иване, когда она уходила, шептала на ушко, что завтра утром ей надо прийти пораньше, чтобы успеть еще вымыть пол перед открытием.

Потом Ивана с Ганой шли по улицам города домой, как когда-то, когда они еще были лучшими подружками. Теперь они уже не были подружками, только Гана этого не заметила. Их дружба дала серьезную трещину, когда Иване пришлось бросить школу, а совсем закончилась, когда Ярослав позвал Гану на первое свидание.

Ивана могла поклясться, что именно на ее улыбку клюнул Ярослав. Именно ее фигура его околдовала, а открытость придала ему смелости, чтобы с ними познакомиться. Молодой человек в униформе поначалу делил свое внимание поровну между обеими девушками, улыбался одинаково лучезарно Гане и Иване и любезные комплименты расточал им обеим, но через несколько недель Ивана заметила, что он чаще обращается к Гане, чаще берет ее под руку и провожает до самых дверей дома. И ей все стало ясно.

Виноват во всем был этот самый дом на площади. Дом с квартирой на втором этаже, писчебумажной лавкой на первом и табачным киоском в аренду. Гана урвала свое счастье не обаянием, а имуществом. При этой мысли Ивана с горечью поджала губы, и во рту у нее скопилось столько желчи, что было трудно глотать. Так бы и стиснула тонкую Ганину шею и держала бы, пока… Нет, это уж слишком. Но если бы Гана исчезла с лица земли, Ивана бы точно скучать не стала.

Ивана подняла поднос и понесла его из кухни в зал. Выглянула в окно. Дождь, который уже несколько дней не унимался, а в полдень сменился все-таки на морось, теперь снова усилился. Толпа зевак разошлась, и улица была почти пустынна.

Странный день. Пасмурное небо обруши валось на город и приближалось, будто войска неприятеля в ожидании приказа к атаке. Обычно в субботу после обеда у них бывало людно, но сегодня был занят только один столик. Хозяйка хмурилась на Ивану, словно это она виновата, что людям не хочется идти в «Деликатесы» под дождем. Она повернула ручку приемника, но, когда вместо музыки стали передавать новости, с досадой снова выключила радио.

Да и кому хочется слушать о бесконечных уступках, которыми чехословацкое правительство пытается успокоить разбушевавшиеся Судеты?