С такого расстояния я не мог как следует разглядеть выражения лица Сумарокова, но почему-то ничуть не сомневался, что оно буквально сияет самоуверенностью. Однако его сиятельство не обладал ни серьезным государственным чином, ни положением, ни каким-то особенным Талантом, ни даже запредельным богатством. Ни, как я уже успел убедиться, отвагой или хотя бы тем, что обычно называют мужественностью. Конечно, при нем все еще оставался титул, однако в зале, буквально набитом под завязку князьями и графами, едва ли стоило на это полагаться.

И все же Сумароков вел себя так, будто вдруг ни с того ни с сего вымахал на две головы выше всех здесь присутствующих — причем во всех смыслах сразу. Даже фигура увешанного орденами седобородого старца за огромным деревянным столом на самом верху на фоне его сиятельства… скажем так, несколько терялась.

— Прямо сияет, собака, — едва слышно выругался Иван. — Гнать бы его отсюда. Поганой метлой…

Но Сумароков уже занял положенное место за трибуной и теперь выжидательно поглядывал то на публику в зал, то на председателя за спиной. Пока тот, наконец, не заговорил.

— Господа члены Государственного совета и уважаемые гости! — Орденоносный старикан увесисто стукнул по столу деревянным молоточком. — Начнем, пожалуй… Слово предоставляется заместителю директора департамента таможенных сборов коллежскому советнику его сиятельству князю Павлу Антоновичу Сумарокову!

Значит, заместитель. И чин всего-то навсего по шестому классу — не самая значимая фигура. А уж на фоне присутствующих здесь министров так и вовсе пшик… Кому-то пришлось приложить немало усилий, чтобы такой мелкой сошке, как Сумароков, выделили время на целую речь на заседании Госсовета.

И я, кажется, уже начал догадываться — кому.

— Благодарю, Дмитрий Мартынович, — хорошо поставленным голосом отозвался Сумароков — и тут же развернулся в зал. — Приветствую вас, милостивые судари! Попросту отнимать время у собравшихся в этих стенах достойнейших представителей дворянского сообщества с моей стороны не просто бестактно, но и в высшей степени неразумно. Так что нам, без сомнений, следовало бы перейти прямо к делу…

Сумароков смолк чуть ли не на полуслове. И не потому, что выдохся — похоже, ожидал то ли аплодисментов, то ли еще чего-то… А может, просто нагонял серьезности театральной паузой.

— Прошу вас, Павел Антонович, продолжайте, — хмуро проговорил председатель.

— Разумеется. — Сумароков чуть склонил голову. — Однако перед тем, как я перейду непосредственно к основной части моего выступления, позвольте напомнить всем здесь присутствующим о важнейшей вехе истории в нашего отечества. Об особенном, поистине эпохальном событии, которому старейшие из нас были свидетелями — лично. Речь пойдет о дне пятого марта одна тысяча восемьсот шестьдесят первого года. — Сумароков набрал в легкие воздуха и закончил: — Когда впервые был обнародован и во всеуслышание оглашен высочайший Манифест о Всемилостивейшем даровании крепостным людям прав состояния свободных сельских обывателей!

— Вот ведь паскуда… — прошептал Иван, сжимая кулаки. — Ты посмотри!

Пока я непонимающе морщился, остальные понемногу «закипали». Куда более искушенные в политике Иван и Геловани, похоже, уже сообразили, к чему клонит Сумароков, а Горчаков — с его-то опытом в таких вот собраниях, риторике и всяческих подковерных играх — и вовсе наверняка уже знал всю пространную речь его сиятельства наперед.

И она старику почему-то очень, очень не нравилась.

— Событие исторического масштаба, не правда ли? — Сумароков старательно изобразил что-то вроде мечтательной улыбки. — Решение великого и благого ума, явно указавшее всем на то, что держава готова отказаться от поистине варварских пережитков прошлого и устремиться вперед. Не сомневаюсь, что сейчас людям даже моего возраста кажется дикостью и сущей нелепицей сам факт возможности того, что в современном мире и обществе один человек может владеть другим, как скотиной… Однако это было! И наше с вами отечество было подобно древним империям вроде Греции или Рима, которые строили свое благополучие на крови и костях рабов!

Я своими глазами видел, как зарождается и крепнет в Российском царстве крепостное право и никогда не считал себя его сторонником. Однако прекрасно помнил, насколько и чем именно оно отличается от полноценного рабовладения античного мира или начала Средних веков. Вещавший с трибуны Сумароков наверняка знал все юридические и законодательные нюансы прошлых столетий куда лучше меня, и все же ничуть не стеснялся проводить параллели… Явно неспроста.

— И мы все, конечно же, помним судьбу, постигшую великие империи прошлого, которые по воле Господа нашего развалились и исчезли с лица земли, уступив место государствам, в котором никто уже не смел посягать на жизнь и свободу человека, — продолжил Сумароков. — И мне страшна сама мысль, что подобная участь могла постигнуть и наше с вами отечество, милостивые судари.