Н. С. охладил мой пыл. Мое сообщение его нисколько не взволновало.

– Хopoшo-хорошо, - сказал он и стал интересоваться чем-то совершенно другим. Я был ошарашен.

Драгоценной тетрадкой он так и не заинтересовался. А я, что-то почувствовав, больше не напоминал ему о ней. А когда прошло время, я забрал тетрадку Мандельштама из редакции домой. Я уже понимал, что напоминать о ней просто бестактно. Она и сейчас у меня, и я иной раз перелистываю ее уже ветхие страницы, перечитываю стихи, отпечатанные более сорока лет назад самим Мандельштамом или Надеждой Яковлевной.

Вo время войны я несколько раз, приезжая с фронта в Ленинград, встречал Тихонова, служившего при Политуправлении фронта в звании полковника, но в ранге, если можно так выразиться, генерал-поэта.

Как-то вскоре послe войны я встретил Н. С. в Москве, во дворе Союза писателей на улице Воровского. Это был уже вполне заматеревший литературный бонза. "Володя Лифшиц, - полувопросительно-полуутвердительно сказал он.
– А мне говорили, что вас закололи ножами финны..." Особой радости по поводу того, что этого не произошло, в его голосе не слышалось. Так же, впрочем, как и огорчения. "Холодный ангел", - пронеслось у меня в голове.

1938-39 гг. Где-то в это время при газете "Смена" возникло в Ленинграде "Молодое объединение" поэтов. Было оно не очень многочисленным. В объединении я впервые познакомился с Вадимом Шефнером,11 Анатолием Чивилихиным,12 Алексеем Лебедевым,13 Глебом Чайкиным,14 Михаилом Троицким15 и руководителем объединения - нашим общим в то время кумиром, великолепным Александром Ильичем Гитовичем.16 По сравнению с нами, совсем зелеными, только-только начинающими печататься поэтами (кроме Михаила Троицкого - тот был постарше самого Гитовича), Александр Ильич имел довольно широкую известность. Автор сборников "Мы входим в Пишпек" и "Артполк", он воспевал мужество и героизм красноармейцев и красных комиссаров - участников Гражданской войны и борьбы с басмачеством, а в мирное время - пограничников, бдительно и самоотверженно защищавших рубежи Родины. Было в стихах Гитовича почти неприкрытое "киплингианство", но только на советский лад. Это была, как нам тогда пpeдставлялось, речь "настоящего мужчины", весьма нам всем импонировавшая. Не ошибусь, если назову наше общее отношение к Гитовичу влюбленностью. Восхищала не только его поэзия, но и весь его спортивный облик, полемический задор, эрудиция. Он по праву был нашим лидером... Правда, когда я сейчас вспоминаю о литературных наших "боях", я вижу, что поводы для яростных схваток с Ал. Прокофьевым17 и его оруженосцем Николаем Брауном18 были в большинстве случаев надуманными. Мы, к примеру, любили Баратынского и Тютчева, а Прокофьев, как нам казалось, их недооценивал. Сегодня не думаю, чтобы это было так на самом деле. Навряд ли Александр Андреевич Прокофьев мог ратовать, как мы утверждали, за расхлябанный, недисциплинированный стих. А он, со своей стороны, усматривал в наших полемических наскоках недостаточное уважение к его собственному творчеству и часто бывал несправедлив в оценках наших сочинений. Сейчас вижу, что нас увлекал сам процесс литературной борьбы, где с обеих сторон бралась нередко на вооружение демагогия...

А в общем-то мы все вместе взятые воспевали - каждый по-своему - наше время, безоговорочно принимая на веру всё, преподносимое нам государством. Не стану утверждать, что старшие были так же доверчивы и неоглядны, как мы, совсем молодые, но мы-то принимали все это с полным и неукоснительным доверием. Признаваться в этом нелегко. Но нас не удивляло, что вчерашние легендарные герои, не щадившие своей жизни в борьбе за советскую власть, вдруг оказывались врагами народа, платными шпионами империалистического Запада. Шли процессы. Выносились смертные приговоры. Чем более громким было имя вчерашнего героя Революции, а сего-дняшнего ее врага, тем яснее становилось, насколько хитры и коварны происки империализма...

Вот на этом и оборвалось Володино повествование.

И уже никто в мире не сможет его продолжить, никто...

Я все время страдала за Володю, видя, как он слепнет, как мужественно переносит свои страдания, как в никуда уходит все то, что сделано им за эту долгую, долгую жизнь...

И как-то в больнице мне захотелось все это рассказать Леше.19 Кому же еще, как не сыну, знать обо всех тяготах, что легли на плечи его отца. Я приведу это письмо, потому что хотя оно и написано Леше, но оно о последних годах Володиной жизни и о том, как подкрадывалась к нам старость, как все меньше и меньше становилось вокруг нас людей, которые могли бы взять на плечи нашу ношу.

Снаряды падали рядом, ближе... еще ближе... умирали друзья, навсегда уезжали близкие... Я все время ждала беды. Об этом я и написала Леше.

"Леша!

Пишу тебе в больнице.

Здесь у меня времени достаточно.

Я познала небытие и, постепенно возвращаясь - день за днем после длительного и сильного наркоза, обратно в наш невеселый мир, ощутила потребность поделиться с тобой (и единственно с тобой) некоторыми мыслями о жизни, прожитой твоим отцом.

Почти за тридцать лет мы со многим смирились, ко многому притерпелись и перестали на что-либо надеяться. Выше я написала, что это письмо единственно тебе. Но это не совсем так. Это письмо тебе, письмо мне, письмо о нас.

Как поэта Володю замалчивали на протяжении всей жизни. Настолько, что после 20 лет жизни в Москве меня иногда с удивлением спрашивают: а разве вы живете не в Ленинграде? Володя написал "Датскую легенду". Блантер написал на эти стихи музыку. Молчание. Володино "Прощание" (на смерть Твардовского) обошло в списках всю страну. Семья не нашла нужным сказать хоть одно слово благодарности.

Володины сборники время от времени выходят, сразу же исчезают с прилавков, и вокруг них - мертвое молчание.

В Музее Советской армии хранились и экспонировались Володины стихи, пepeпиcaнныe от руки погибшим впоследствии героем. Они попали в музей по недосмотру администрации, не знавшей, что их написал Владимир Лифшиц. Узнав об этом, администрация музея молчит, словно ей сообщили о чем-то непристойном.

Да, все складывалось плохо.

Мы нигде не находили пристанища. Не находили его и в тех компаниях, которые образуют как бы отдельные кланы. Не нашли себе места и в так называемых застольях среди так называемых друзей. Они менялись у нaс на глазах, когда их передвигали на полку выше. Ну, скажем, из "невыездных" в "выездные".