— Ну конечно, так я тебе и сказал. Стройка кипит. Посторонним вход воспрещен.

— Вот же ж блин, — говорит Лена. — А я каску забыла. — Возвращается к делу, подумывая, что Джонни мог бы, по крайней мере, подождать, пока она до упора насладится своим занятием.

— Помочь тебе? — спрашивает.

— Незачем, — говорит Лена. — Все уже.

— Великолепно. — Джонни распахивает перед ней калитку и широко взмахивает рукой: — Можешь прогуляться со мной, ну.

— Не одно только это у меня на сегодня.

— Остальное подождет. Ты заслужила передышку. Когда последний раз прогуливала целый день? У тебя раньше отлично получалось.

Лена смотрит на Джонни. Улыбка у него все та же, озорно прочерчивает на лице широкую складку, будит бесшабашность в тебе, соблазняет счесть, будто ставки невысоки. Лена таких ставок и придерживалась — если не считать гонок на «кортине». С Джонни ей бывало потешно, но пусть и был он главным красавчиком и величайшим чаровником в радиусе нескольких миль от Арднакелти, не будоражил он Лену в той мере, чтоб подпустить его даже в лифчик. Нет в нем начинки, нечем ему было ее удержать. А вот Шила Брейди, тогдашняя Ленина подружка, продолжала верить, что ставки невысоки, а начинка там где-то есть, — пока не забеременела. И с тех пор инерция тащила лишь под горку да под горку.

Шила была достаточно взрослая и сообразительная, чтоб решать самостоятельно, однако инерция Джонни волокла вниз и их детей. К Трей Редди Лена успела проникнуться глубже, чем чуть ли не к любому другому человеку.

— Знаешь, кто б с радостью прогулял денек? — говорит она. — Шила. У нее тоже отлично получалось, было дело.

— Она дома с детишками, а то как. Тереза куда-то ушла — яблочко от яблони, она-то, неймется у ней ногам. Остальные пока слишком малые, чтоб друг за дружкой приглядывать.

— Так иди давай, пригляди за ними, а Шила прогуляется.

Джонни смеется. Не принимает на свой счет — не стыдится, искренне, даже не раздражается. В том числе и поэтому никогда не тянуло Лену к Джонни: даже если видишь его насквозь и про то сообщаешь, ему как с гуся вода. Сама в такое, допустим, не вляпаешься, но тех, кто вляпается, всегда бывало выше крыши.

— Шиле на эти поля небось и смотреть тошно. Это ж я по ним годами скучал. Пошли, подсобишь мне порадоваться им. — Приглашающе покачивает калиткой. — Расскажешь, что за делишки поделывала, пока меня не было, а я тебе расскажу, как у меня все шло в Лондоне. Парнишка этажом выше был с Филиппин, у него жил попугай, который умел ругаться на их наречье. В Арднакелти такого не увидишь. Научу тебя обзывать любого, кто тебя достает, саранчонышем.

— Ту землю, на которой ты стоишь, я продала Киарану Малони, — говорит Лена, — вот что за делишки у меня. Увидит тебя здесь — погонит. Вот тогда его саранчонышем и зови. — Подбирает бельевую корзину и уходит в дом.

Стоя в глубине кухни, наблюдает из окна, как Джонни отправляется вразвалочку через поле на поиски того, кому б еще поулыбаться. Выговор у него точно не изменился, надо отдать ему должное. Лена поспорила бы, что, вернувшись, Джонни станет болтать, как Гай Ричи, но нет, по-прежнему говорит как парнишка с гор.

Что-то копошилось у нее на уме, и вот теперь, когда гнев гаснет и освобождается простор, оно вылезает на поверхность. Джонни всегда нравилось заявиться под фанфары. Когда он возникал у нее под окнами, от него пахло дорогим лосьоном после бритья — возможно, краденым, — джинсы отглажены, шевелюра волосок к волоску, «кортина» навощена до блеска. Среди всех Лениных знакомых у него одного ногти на руках были не ломаные. А вот сегодня одет во все новехонькое вплоть до ботинок — да и недешево одет вдобавок, — зато волосы свисают на уши и лезут в глаза. Пытался он их пригладить, но они слишком отросшие, не слушаются. Если Джонни Редди вернулся домой слишком впопыхах, чтоб подстричься, это значит, что настигали его неприятности.

Когда Трей с Банджо отправляются к Лене, на часах уже десять и длинный летний вечер истек. На просторах тьмы вьются мотыльки и летучие мыши; Трей проходит между полями и слышит, как, устраиваясь спать, неспешно возятся коровы. В воздухе по-прежнему дневной жар — поднимается от земли. Небо ясно и полно звезд: завтра опять жаркий день.

Трей перебирает в голове всякое, что помнит об отце. Мыслей о нем с тех пор, как уехал, на него она особо не тратила, а потому отыскать то, о чем вспомнить, удается не сразу. Ему нравилось отвлекать мамку, хватать ее, когда она чистила плиту, и танцевать с ней по кухне. Бывало, когда примет на грудь и что-то пойдет не так, поколачивал их. А бывало, играл с ними, будто сам малой. Они с Бренданом — старшим братом Трей — брали младшеньких на спины, как ковбоев, и гоняли Трей с Мэв по двору, пытались словить. Ему нравилось им всякое обещать и смотреть, как озаряются у них лица, если сказать, что отвезет их в цирк в Голуэй или купит игрушечную машинку, которая умеет забираться на стенки. Обещания свои он, похоже, не стремился выполнять — более того, всегда вроде как удивлялся и обижался, если его спрашивали. Через сколько-то Трей играть в ковбоев бросила.

Дом у Лены светится — три маленьких чистых прямоугольника желтизны среди громадных черных полей. Ее собаки Нелли и Дейзи докладывают хозяйке, что идут Трей с Банджо, — не успевают они оказаться у калитки, Лена отворяет дверь и ждет их, стоя в свете. При виде Лены мышцы у Трей слегка расслабляются. Лена высокая и крепко сбитая, фигуристая, скулы широкие, широкий и рот, тяжелые светлые волосы и очень синие глаза. Все в ней веско, ничто не половинчато. Кел такой же: выше всех мужчин, кого Трей знает, грудь широченная, густая каштановая шевелюра и густая каштановая борода, руки — лопаты. Сама Трей вся заточена под верткость и неприметность, и ей это по нраву, зато крепость Кела с Леной ей глубоко приятна.