Дверная ручка дергается. Я снова подскакиваю.

Мажу взглядом по времени – половина девятого.

Тарнавский заходит в кабинет и бросает быстрый взгляд в сторону.

– Почему сидишь до сих пор? – Своим вопросом заставляет опешить, но, очевидно, в ответе заинтересовен не сильно. Проходит мимо, открывает следующую дверь. А я слежу за передвижением, хватая ртом воздух. Во мне мешаются растерянность и досада.

– Я просила вас… Вы обещали, что мы поговорим…

Тарнавский снова хмурится. Снова трет лоб.

– Точно. Забыл.

Развернувшись, заходит в кабинет.

Я дергаюсь навстречу. Встречаюсь с его глазами. Они тормозят порыв.

– Позже, Юля. У меня сейчас срочное дело.

Сгибает руку в локте, смотрит на часы.

– Через час зайдешь.

Через час будет половина десятого. Я уже не могу. Я устала. Я правда уже не могу вариться. Но он не спрашивает. А я все равно зачем-то послушно киваю закрывающейся двери.

***

Ровно в 21:30 я встаю со своего кресла. Провожу мокрыми из-за волнения ладонями по ткани юбки. Поправляю блузку. Снова настраиваюсь и стучусь в дверь.

Уже минуты три слышу, что он внутри ходит. Не говорит при этом. Значит, не на телефоне. Можно рискнуть и предположить, что наконец-то свободен.

Не дождавшись «войдите», открываю дверь и ступаю внутрь кабинета.

Застаю Тарнавского у сейфа.

– Извините, Вячеслав Евгеньевич, я хотела бы все же…

Он забрасывает туда какую-то папку, мой взгляд сам собой соскальзывает с мужской спины на одну из трех полок. Что на них – не хочу знать. И передавать Смолину не хочу.

Тарнавский же, словно издеваясь, не закрывает тут же, а дает рассмотреть. Захлопывает дверцу сейфа и проворачивает ключ.

Я переступаю с ноги на ногу, поднимая взгляд к мужской щеке.

Не слежу за кодом, который вводит, волнуюсь, но раз за разом повторяю: мне без разницы. Мне все без разницы. Какой он человек. Какие у него тайны. Мне нужна только помощь.

Закончив, Вячеслав возвращается к своему столу.

– Десять почти, Юля, почему ты до сих пор на работе?

Складывает в портфель ноутбук, какие-то документы. Я слежу за его действиями, оторопев.

Не получив ответ – он поднимает взгляд. Улыбается широко и с ямочками. Я когда-то млела от этого, а сейчас вместо очарования – тревога.

Чувствую себя некомфортно. А еще глупо.

– Вы обещали мне… – Взгляд мужчины не меняется, но эмоции во мне – очень. Неловкость мешает даже договорить.

Смаргиваю – не помогает. Тянусь к шее.

Легонько сжав, придаю себе смелости. Делаю еще один шаг вглубь кабинета.

Без разговора я отсюда не выйду.

– Вы мне обещали уделить время, Вячеслав Евгеньевич. Это недолго. Я… – Я ночью вам писала. Вы знаете, что мне страшно. Пожалуйста…

Глазами договариваю то, что не могу вслух. Судья так и стоит за своим столом, занеся руку над портфелем.

Смотрит на меня, дышит спокойно, моргает, как все люди. Молчит… Почему-то. Это сигнал, что я могу говорить?

– Я хочу быть с вами честной, Вячеслав Ев…

Я только начинаю, и тут он приходит в движение. Забрасывает в портфель ручку, закрывает его и щелкает застежкой.

Выпрямляется, берет в руки и обходит.

– Это отлично, Юля. Я очень ценю честность. Но сегодня поговорить у нас не получится.

Сердце… В обрыв.

Тарнавский надвигается, я переживаю мощнейшее землетрясение. Почвы под ногами просто нет. Все сыпется. Вокруг. Внутри.

– Вы же обещали мне, Вячеслав Евгеньевич, – шепчу себе под нос, вызывая у жестокого мужчины улыбку.

Он подходит почти вплотную. Продолжая улыбаться, склоняет ухо к плечу. Смотрит на меня.

Я тем временем покрываюсь пятнами. Это такой ужас… Такой…

– Завтра поговорим, в чем проблема, малыш? – Его обращение вызывает отторжение. Я дергаюсь назад, когда в воздухе поднимается рука.

Мужские пальцы соскальзывают вниз, не коснувшись моей кожи. Губы кривятся в усмешке.

Я смотрю на него, не в силах контролировать свое разочарование.

– Завтра вы тоже будете заняты…

Последние надежды рушатся с треском. Перед глазами мелькают строчки переписки с ним ночью.

Потом – его идеально отыгранное сожаление вот сейчас.

Я убеждаюсь в том, что газлайтит он прекрасно. А еще в его бессердечности. Ненавижу его… До предела.

– Возможно, буду, Юля. Тогда послезавтра. Ты же помощница, малыш. Твоя работа – ловить мой ритм. Подстраиваться. Все в твоих руках.

Не коснувшись щеки, Тарнавский не успокаивается. Снова тянется. Я уже не дергаюсь. Мужчина поддевает кончик моего носа. Мне в детстве папа так делал. Тогда я смеялась. Сейчас…