Выжидающая толпа перевела взоры со священника на высоко расположенное в храме окно. Изнутри вспыхнул всполох света, а затем в окне появилась богиня, с распростертыми, в жесте принятия, руками. Видение было настолько фантастическим, что мне потребовалось некоторое время, чтобы понять, что я вижу ту же самую статую, которую привезли из театра в повозке. Если только сама Артемида не соизволила подойти к окну, жрецам каким-то образом удалось довести ее статую до этого места. Ее вуаль была с нее снята, и ее позолоченное лицо ярко сияло, отражая свет факелов и пылающих костров вокруг алтаря.

Когда толпа взорвалась аплодисментами, Феотим подошел к алтарю, поднял кинжал и перерезал быку горло. Связанное животное брыкнулось и дернулось, а затем обмякло. Одним ловким движением мегабиз отрезал яички быка и поднял их вверх. Толпа снова взорвалась аплодисментами.

— Да здравствует Артемида! — закричал Феотим, и толпа подхватила клич: — За Артемиду!

Евтропий увидел ошарашенное выражение моего лица. Я привык видеть жертвоприношения животных, но никогда не был свидетелем послесмертной кастрации. — Священные яички предназначены для богини-девственницы; остальное отдадут нам, — как ни в чем не бывало сказал мой учитель. — Я довольно неравнодушен к мясу, особенно если оно хорошо прожарено на костре.

Каждое животное убивали одно за другим, а Артемида смотрела из своего высокого окна, на процесс разделки и приготовления мяса. Толпа постепенно разбивалась на группы, продвигаясь вперед, чтобы получить свою порцию по правилам ранга и старшинства, установленным мегабизом, который перемещался среди толпы, следя за порядком, особенно среди тех, кто выпил много вина. Клубы дыма окутали толпу, и запах жареного мяса смешался со сладким ароматом ладана.

— Если только вы оба не голодны, Учитель, самое время вашему юному римскому другу заглянуть внутрь храма, — предложил Евтропий. — Антея, Хлоя и другие девственницы сейчас будут там танцевать снова.

Антипатр назвал это великолепной идеей, и мы вслед за хозяином и Мнасоном поднялись по широким мраморным ступеням на крыльцо.

Аместрис пошла с нами. Значило ли это, что она была девственницей? Тут я вспомнил слова Антипатра о том, что ни одна свободнорожденная женщина не может войти в храм, если она не девственница. А распространялось ли это правило на рабов…?

Я покачал головой и отбросил ход этой мысли. Какое мне дело до того, девственница Аместрис или нет?

Шагая между возвышающимися колоннами, мы вошли в самое величественное пространство, которое я когда-либо видел. Святилище было освещено множеством светильников и украшено множеством статуй, но было так велико, что ни одна его часть не казалась загроможденной. Пол был из мерцающего мрамора с головокружительным разнообразием узоров и цветов. Высоко над нашими головами был потолок из массивных кедровых балок, попеременно окрашенных в красный, желтый и синий цвета, отделанных золотом и украшенных золотым орнаментом. Мраморные стены украшали картины захватывающей дух красоты. Наверняка каждая история, когда-либо рассказанная об Артемиде, была проиллюстрирована где-то на этих огромных стенах вместе с изображениями многих других богов и героев.

Антипатр обратил мое внимание на самую известную картину храма — гигантский портрет Александра Македонского работы Апеллеса. Каким-то трюком с цветом и перспективой рука победителя и молния, которую он держал, словно выходили из стены и парили в пространстве над нашими головами. Эффект был поразительный.

Акустика помещения тоже была необыкновенной, усиливая и как-то окрашивая мелодию, которую играли музыканты, участвовавшие в шествии. Они стояли в стороне. В центре огромного пространства, на глазах у толпы, девушки исполняли еще один танец.

— Они разыгрывают историю Актеона, — прошептал Евтропий, подведя нас поближе. Я увидел, что одна из девушек надела фригийский колпак и завернулась в плащ, чтобы сыграть роль юной охотницы; по ее рыжим волосам я понял, что это Хлоя. Другие девушки с собачьими шкурами на головах и плечах играли роль гончих Актеона. Другие, державшие ветки с листьями, представляли деревья. Актеон, жаждущий и стремящийся добраться до пруда, скрытого деревьями, отталкивал покрытые листвой ветки — от его прикосновения танцоры, кружась, расступались и отступали прочь — пока вдруг не открылась богиня Артемида, купающаяся в воображаемом бассейне.

Сидевший рядом со мной Антипатр восторженно вздохнул. Я подавил вздох и взглянул на Евтропия, который гордо улыбнулся. Испуганную богиню играла Антея, и в ее наготе не было ничего зазорного. Молочно-белое совершенство ее маленькой груди и бледных сосков, казалось, светилось в мягком свете, излучая почти сверхъестественную красоту.

Музыка поднялась до пронзительного крещендо. Охотник выглядел пораженным. Богиня тоже. Артемида потянулась к своей тунике, чтобы прикрыться, и Актеон отвел глаза, но было слишком поздно. Антея подбросила свою тунику в воздух и подняла руки; одежда, казалось, сползла вниз и покрыла ее наготу сама собой. Она закружилась, дико размахивая руками и изображая ярость. Внезапно ее кружения прекратились, и она застыла в обвиняющей позе, указывая на Актеона, который в ужасе отпрянул.

Пока Хлоя металась туда-сюда, лес сомкнулся вокруг нее, скрыв ее о всех. Музыка резко остановилась, затем возобновилась в новом, угрожающем темпе. Танцоры, изображавшие деревья, отступили, открывая Актеона, превратившегося в оленя. На Хлое теперь была шкура оленя, а голову полностью закрывала маска молодого оленя с маленькими рогами.

Танцоры, изображавшие лес, разошлись, а играющие гончих, сошлись в круг. Под какофонию визжащих труб и взволнованного лая гончие погнались за прыгающим оленем, пока не окружили его. Они кружились и бегали, преследуя оленя, которого когда-то считали своим другом. Хлоя была полностью скрыта от глаз, если не считать маски в виде головы оленя с рогами, которая кружилась вместе с гончими.