– Бо-го-ро-ди-ца Де-ва, ра-а-а-а-адуйся-а-а-а! – Эхо разнеслось по небольшому пространству храма подобно грому. Все замерли.

Дьякон и отец Агафон побледнели, остолбенев от чудовищного баса.

Некоторые бабы в толпе испуганно присели, мужики застыли, открыв рты, где-то сзади заплакали двое ребятишек, и матери, испуганно крестясь, потащили их к выходу. Оторопь нашла на родных и друзей новобрачных, тётушка замерла, приложив руку к сердцу, Красновская стояла с побледневшим лицом и округлившимися глазами, Куницын и Рукавитинов немо смотрели друг на друга, Красновский дёрнулся всем шестипудовым телом, и голова его ушла в плечи.

Один Антон Петрович совершенно не испугался, а лишь вздрогнул и, обернувшись, посмотрел назад. А там, справа, у большой иконы Богородицы стоял Парамоша Дуролом.

Дюжина свечей у иконы потухла, лампадка раскачивалась. Дуролом медленно перекрестился.

На новобрачных страшный голос Дуролома совершенно не подействовал. Не воздрогнув ни единым мускулом, они по-прежнему смотрели друг на друга.

Но вдруг Роман стал медленно приближать своё лицо к лицу жены.

Все снова замерли.

Татьяна тоже потянулась к нему. Их губы встретились.

Роман целовал её так, словно первый раз коснулся женских губ. Прикосновение это было чудесным, совсем близко были её зелёные глаза, чёрные ресницы дрожали, губы дрожали, передавая дрожь губам Романа…

И когда их лица разошлись, в сердце Романа ожило то, чего он ждал многие годы. Чувство это он вряд ли мог выразить одним словом, человеческий язык не знал его, но язык сердца прекрасно знал.

Роман взял Татьяну за руку и посмотрел на батюшку. Тот кивнул им, блаженно улыбаясь.

Они повернулись и двинулись к выходу.

Шумно расступаясь, толпа пропустила их, и после церковной прохлады и полумрака они оказались в шумном, залитом солнцем мире.

Деревенские ребятишки, не допущенные в церковь, обступали их, две оборванные старушки, кланяясь до земли и желая счастья, протягивали руки за милостыней.

– Дорогу, дорогу новобрачным! – торжественно потребовал Красновский и, на ходу одарив старух медяками, махнул на ребятишек.

Молодые прошли к коляске, толпа двигалась из церкви за ними. Вавила, взобравшись на колокольню, зазвонил в колокол. Роман подал руку, Татьяна взялась за неё и, придержав длинное шелестящее платье, поднялась в коляску. Опустившись на сиденье, она тут же посмотрела на Романа, словно убеждаясь, что он рядом и за эти мгновения с ним ничего не случилось.

Он поднялся по ступенькам коляски и сел рядом с ней.

Сейчас же следом влез, нещадно колыша коляску, Красновский и, плюхнувшись напротив новобрачных, выдохнул:

– Ух! Славно…

Аким, уже проворно взгромоздившийся на козлы, смотрел на молодых, сияя белыми зубами и оглаживая густую бороду.

Гости шумно рассаживались по коляскам, окружённым крестьянскою толпой. Отец Агафон с дьяконом стояли на пороге храма, щурясь на солнце и блестя облачением.

Антон Петрович привстал в коляске и громко обратился к народу:

– Православные! Соотечественники! Сегодня праздник для всех! Празднуем всем миром, без всяких пределов! Всех прошу к нам, всех, без исключения. Пир горой! Ура!

– Ура-а-а-а! – закричали крутояровцы.

– Батюшка, дьякон! – крикнул Антон Петрович. – Без вас не начнём! Поспешайте!

Толпа шумела, отец Агафон улыбался и, крестя толпу, кивал головой. Антон Петрович повернулся в коляске к новобрачным:

– Аким! Аллюр два креста! С Богом! Марш, марш!

– О-го-го!!! – закричал Аким, с размаху вытягивая лошадей кнутом.

Широкогрудый вороной жеребец, запряжённый коренным, вздрогнул всем своим лоснящимся на солнце телом и, грозно всхрапывая, рванул коляску с места; две серые в яблоках пристяжные, присев и склонив набок красивые головы, рванули вместе с ним. Коляска понеслась, звеня бубенчиками расписной дуги, увитой фиолетовой лентой.

Вслед за коляской с новобрачными тронулся весь свадебный поезд.

– Ну, слава Богу, слава Богу! – радостно перекрестился Красновский, придерживая шляпу – Как я волновался, милые мои! Я на своей свадьбе так не волновался, как теперь в церкви!

– Всё позади! – ответил Роман сквозь шум несущейся коляски и, улыбнувшись, посмотрел на жену Татьяна просто и легко улыбнулась и подняла руку с обручальным кольцом.

– Слава Богу! Слава Богу! – качал головой Красновский. – Теперь, как наши предки говорили, и погулять не грех! Но как я волновался, когда венец держал! Милые мои! Вообразите, Татьяна Александровна, держу, а сам думаю – а как уроню, что тогда? Ну да выдержал! Аким, гони, гони, родимый!

Коляска неслась по дороге к дому Воспенниковых.