Все опять зааплодировали, а Красновский, взяв обе руки тётушки, стал быстро целовать их.

Роман взглянул на Татьяну, всем сердцем желая застать её врасплох и насладиться созерцанием её чудесного взгляда на происходящее, но она тут же почувствовала его глаза и встретила их своими.

“Всех, всех люблю!” – светилось в этих родных зелёных глазах, и Роман, приблизившись, поцеловал их. Несмотря на всеобщую суматоху, это не осталось незамеченным, и густой голос дьякона протянул на церковный манер:

– Го-о-орько-о-о!

Все замерли, а через мгновение закричали так, что задребезжали хрустальные подвески люстры. Крестьяне тоже кричали: “Горько!”, вскочив со своих мест; стаканы с водкой и куски мяса мелькали в их толпе.

Дуролом, вспрыгнув на лавку со свиной головой в руках, поднял её над собой и тряс, заглушая всех своим голосом.

Роман прижался губами к полуоткрытым губам Татьяны, и поцелуй их, как ему показалось, длился вечность…

Свадебное пиршество было в разгаре: Никита непрерывно орудовал ножом и лопаткой; бело-розовые куски осетра, приправленные спаржей и политые соусом, путешествовали по столу в голубых тарелках, вино струилось в бокалы, разговоры, здравицы и смех не смолкали. Пили за дам, за шафера, за батюшку с попадьёй, за Надежду Георгиевну, за Рукавитинова, за дьякона и снова за молодых. В самый разгар застольного веселья и оживления Роман вдруг почувствовал, что пальцы Татьяны крепко сжали его руку.

– Мне нужно что-то сказать тебе, – прошептала она.

– Скажи, милая.

– Нет… не здесь, – качнула головой она. – Мне нужно сказать с глазу на глаз.

Взявшись за руки, они встали и вышли в прихожую.

Но здесь непрерывно сновала прислуга, и Татьяна потянула Романа за руку в ближайшую комнату, в которой была бильярдная.

Здесь никого не было, а на бильярде теснились стопки тарелок и многочисленная чайная посуда. Татьяна взяла руку Романа, прижала её к своей груди и, глядя в глаза мужу, произнесла:

– Знаешь… ты не сердись только, ради Бога. Я сейчас поняла, что не смогу любить нашего ребёнка так же сильно, как тебя…

Она опустила глаза, и румяное лицо её побледнело. Роман почувствовал, что сильное волнение охватывает её. Он обнял её и покрыл лицо поцелуями.

Она же, осторожно взяв его за руки, заговорила под его поцелуями сбивчиво и виновато:

– Милый… но как же… это так меня тревожит… а поделать ничего не могу с собой… но подожди же, подожди, скажи мне, что мне делать?

Роман взял её вопрошающее, полное прелестной неги лицо в свои ладони и произнёс:

– Я люблю тебя.

Она улыбнулась так беспомощно и нежно, что волна обожания захлестнула Романа и он стал целовать родное лицо.

Они обнялись.

– Я люблю тебя! – прошептал Роман.

– Я жива тобой, – прошептала Татьяна.

Держась за руки, они смотрели друг на друга глазами, полными любви, и время перестало существовать для них.

Они очнулись, лишь когда на террасе послышался всеобщий шум, а в прихожей не очень трезвый голос Красновского стал настойчиво выспрашивать у прислуги местонахождение молодых.

– Опять нас ищут! – тихо засмеялась Татьяна.

Красновский постучал в дверь.

– Входите, Пётр Игнатьич! – озорно крикнул Роман и, отворив дверь, встал с Татьяной за ней, прячась от шафера. Раскрасневшийся Пётр Игнатьевич, слегка пошатываясь, вошёл в бильярдную, бормоча:

– Друзья мои, друзья, спешите, там такое подают…

Но никого не увидев в бильярдной, он остановился и удивлённо развёл руками:

– Вот те на! Где же они?

Роман со смехом схватил Красновского сзади за плечи.

Все засмеялись.

– Ах вы, хитрецы! Коварство и любовь! Ричард III и леди Макбет!

– Пётр Игнатьевич, правда, что вас батюшка попросил следить за нами? – весело спросила Татьяна. – Я ведь слышала за столом!

– Правда, правда! Посмотри, говорит, Пётр Игнатьич, кабы с нашими молодыми не приключались чего. Уж больно они чувствительны!

– Так и сказал – чувствительны? – воскликнул Роман.

– Так прямо и сказал!

Они засмеялись.

Красновский взял молодожёнов под руки:

– А теперь поспешим, друзья мои! Там такое действо – почище Лукуллова пира! Важно не пропустить момент!

Когда они вернулись на террасу, там царили шум и оживление, отчего появление молодых заметили не сразу. Всеобщее внимание было приковано к перемене кушаний: вместо останков осетра на сдвинутых столиках стояли два широких подноса; на одном стояли глубокие блюда с чёрной, красной и паюсной икрой, на другом же теснились пять высоких стопок блинов. Наверху каждой стопки лежала роза, цветок которой был искусно вырезан Никитой из сливочного масла, а стебель и листья выложены чёрной икрой.