– Куда теперь? – интересуется из летней кухни мама.

– Немного погуляю, – направляюсь к калитке.

Снова иду тем же маршрутом, но на другую сторону улицы. Там в третьем от дороги доме живет Жека Цивенко. Он старше меня на год, перешел во второй класс, мы друзья – не разлей вода. Отца у Жеки нету, погиб в шахте. Живет с мамой, бабушкой и старшим братом.

– Жарко, – говорит приятель. – Может искупнемся? – кивает на конец усадьбы.

За ней, на обширном пустыре стройка. Туда подведена железная дорога, у насыпи горы песка, штабеля кирпича и бревен. Дальше длинный и широкий котлован. В начале лета прошли сильные дожди, и он наполнен водой. По воскресеньям, когда стройка не работает (на ней только сторож) мы с Жекой пробираемся туда и купаемся. Поскольку плавать не умеем, делаем это у самого берега. Вода теплая и прозрачная, красота!

В этот раз нам не везет.

Как только перейдя железнодорожный путь мы спускаемся к котловану по песчаному отвалу, на нем возникает сторож с берданкой в руках «стоять! Стрелять буду!

– Тикаем! Кричит Жека – и мы не сговариваясь, бежим к воде.

Приходим в себя у другого берега, выскакиваем из нее и даем стрекача к посадке. Там тяжело дыша и отплевываясь, валимся на траву под деревьями

– Слышь, Валерка, – говорит через минуту Жека. – А ведь мы переплыли котлован. Умора!

Глядим в ту сторону и удивляемся. Точно переплыли. Сторожа на берегу уже нет, ушел в караулку на другом конце стройки. Вылив из сандалий воду и обсохнув, возвращаемся на свою улицу. Там прощаемся до следующего раза и расходимся по домам.

Солнце почти скрылось у горизонта, жара спала. Из степи давно пригнали стадо коров, на уличной дороге осела пыль, из палисадников повеяло ароматом ночной фиалки.

Юрец с Санькой и я сидим на лавке. Все умытые и в чистых рубашках.

– Ну, когда уже? – зудит Санька.

– Терпи, – говорю я. – А то нас вообще турнут. Замолкает.

Сегодня на улице у нас будет кино. У деда Егора, чей дом напротив

Кино деду привезли день назад на синей «Победе» два дядьки, в картонной коробке. Баба Мотя рассказала, что это подарок от горкома, потому как дед Егор орденоносец и почетный гражданин города.

Наконец к дому напротив начинает стягиваться родня. Другие деды с бабками, дяди с женами и отец с мамой. Чинно и не спеша они исчезают за воротами, затененными высокими акациями, откуда проходят в дом. Мы незаметно шмыгаем следом.

Из застекленной веранды с геранями на подоконниках попадаем в темный коридор, оттуда на кухню, а из нее в просторную, с тремя окнами, горницу.

Вдоль нее у стен – на диване, стульях и табуретках уже сидят, тихо переговариваясь, взрослые.

Мы устраиваемся на крашеном полу сбоку в углу и пялимся на стоящий в другом конце горницы на комоде, ящик.

Он небольшой, отсвечивает лаком, со стеклянным окошком впереди и черными, по бокам, рукоятками. Мы с Юрцом уже знаем, что ящик зовется телевизором, но как он делает кино, не понимаем.

– Ну, давай, Виктор, начинай, – разгладив усы, говорит дед Егор, стоящему у комода одному из моих дядей.

– Даю, батя, – кивает тот курчавым чубом.

Затем щелкает крайней рукояткой, окошко загорается матовым светом, а потом оттуда выплывает молодое женское лицо, шевелящее губами.

– Вот это да, – шепчет мне Юрец. – Как живая.

Дядя, между тем, чуть вращает вторую, и горницу заполняет мелодичный голос.

– …а теперь вашему вниманию предлагается художественный фильм «Чапаев», -певуче говорит тетка из окошка.

Вслед за этим исчезает, а вместо нее возникают буквы и музыка.

Буквы ползут вниз и меняются, музыка затихает, и теперь по степи со звоном несется пулеметная тачанка.

– Ух ты, – переглядываемся мы и замираем.

Тачанка проносится к реке, от которой убегают солдаты, и встает у тех на пути.

– Стой! Куда?! – грозно встает на ней усатый дядька в папахе.

– Василий Иваныч, чехи с хутора выбили,– отвечает один

– А винтовка твоя где?

– Там (показывает в реку).

– Айда! – взмахивает рукой усатый, и все бегут за тачанкой назад. Только пятки сверкают.

Мы завороженно глядим в окошко, взрослые тоже.

Все время, пока идет кино, в горнице тишина, публика внимает.

Когда же оно заканчивается, женщины утирают платочками глаза, а мужчины хмурятся и крякают.

Нам тоже жаль Василия Ивановича.

Потом в окошке возникает круг с квадратами по сторонам, дядя Витя говорит «все», щелкая рукояткой, после чего окошко гаснет.

Родня не торопясь выходит из дома во двор, мы последние.