— Ну ты и стерва! Стерва-стерва-стерва, — бросали вслед бетонные ступени.

Кристина в ужасе застыла у двери. На узкой койке, под выцветшим клетчатым одеялом лежало жалкое подобие человека, который совсем недавно был ей всем: учителем, другом, любовником, мужем. И предателем. В носу торчала жуткая трубка, в вену под пластырем воткнулась игла, от которой тянулась вверх, к подвешенному пузырю, еще одна длинная трубка. Закрытые глаза не подавали признаков жизни, нос укрупнился, а небритые щеки впали, и цвет их был в тон потолку. Она на цыпочках прошла к стулу и уселась рядом. «Не реви, — строго приказала себя, — не над покойником. Он сильный, выкарабкается. И наснимает еще кучу фильмов, и перетрахает кучу подруг. Завести их для этого, что ли?» В носу предательски защипало.

— Черт!

— Не чертыхайтесь, леди, — прошелестело под капельницей, — я выберусь.

— Кто бы сомневался! — буркнула «леди», быстро провела рукой по глазам и пальцами вытерла нос. — Решил проверить нас на вшивость?

Ордынцев не ответил. Его дыхание было таким тихим, совсем неслышным. И Кристина вдруг вспомнила, что у нее на нервной почве бурчит иногда в животе. «Только бы не опозориться», — взмолилась она неведомо кому.

— Женя, а я тебя во сне сегодня видела, — принялась нести ерунду. — Как будто идем мы с тобой по траве, зеленой-презеленой, и ты говоришь мне: я купил тебе барракуду, Крысенок. Приручи ее и выгуливай на веревочке. А я отвечаю: не смеши, какая веревочка удержит? Она же скользкая, мокрая. Это ведь рыба, а не собака, да к тому же хищная. А ты засмеялся, подхватил меня на руки и кружишь, кружишь. И все время повторяешь: приручишь-приручишь-приручишь. К чему это, а?

Ордынцев открыл, наконец, глаза. Они были ясные, осмысленные и совсем прозрачные. Синие бездонные глаза. Кристине стало страшно.

— Это …к твоей силе…. И моей слабости, — он говорил очень тихо, медленно, с остановками. Но слова не подбирал — произносил как заготовку.

— Женечка, тебе, наверное, нельзя напрягаться, — она придвинулась ближе и стала нежно гладить неподвижную руку.

— Все можно, — не согласился Ордынцев, — только… сейчас… уже — душе, не телу… А я… жил наоборот… Смешно… правда? — во временной промежуток между его словами можно было выпить бадью кофе.

— Женечка, — взмолилась Кристина, — помолчи, пожалуйста!

— Мне не в чем… каяться… перед тобой, — не слушал жену Евгений. — Я жил… как дышал… И любил… как раскуривал трубку… набивал табаком, а думал… о своем… Но так… любил других… не тебя, — он явно устал, ему не хватало дыхания и сил, лицо стало не просто бледным — серым.

Кристина отдала бы все, чтобы ему помочь. Но отдавать было нечего, только вот эти минуты. И любовь, которая, похоже, запоздала. Она стала рядом с койкой на колени и приникла щекой к измученному лицу, целовать мешали дурацкие трубки. Но лишние нежности сейчас ни к чему, Женя ненавидит сопли. И все таки не сдержалась.

— Женька, я тебя люблю, очень. Прости меня.

— Не трать… время… я знаю… Хотя… у каждого найдется… свой грешок, но… если… есть раскаяние… то он… не навредит, — и снова замолчал. Надолго. Кристина посмотрела вверх: пузырь наполовину опустел. «Не прозевать бы», — подумала она и ласково провела рукой по спутанной гриве.

— Не сбивай… надо успеть, — опять зашелестело в ухо. У нее помертвело внутри и забурчало в животе. Она громко покашляла, пытаясь заглушить неприличные звуки. Ордынцев слабо улыбнулся. — Стыду… не осилить природу… Не глупи… Посмотри на меня, — она оторвалась от щеки и пристроилась лицом к лицу. — Я… был мудаком… такова природа мужика… мы эгоисты… жадные до жизни, — снова прикрыл глаза и замолк: то ли устал, то ли обдумывал слова.

— Женя, может, я выйду, а ты поспишь? Я буду здесь, в коридоре, — поспешила добавить Кристина, — но тебе, наверное, лучше отдохнуть.

— Не дергайся… слушай, когда… муж говорит.

— Мы в разводе, — улыбнулась бывшая жена, — но я не против снова пойти с тобой под венец, — и вытерла мокрые щеки.

— Так и сделаем, — серьезно подтвердил Ордынцев, — у меня в Загорске… кореш… в священниках. — он открыл глаза и в упор посмотрел на Кристину. — Пойдешь за меня?

— Пойду, Женечка. Я очень тебя люблю.

— То-то… только тот… и побеждает… кто повинуется…Будешь послушной женой?

— Ага!

— Рассказывай.

— Что?

— Как будешь… слушаться меня, — и закрыл глаза, под трубкой блуждала довольная улыбка.

И она принялась сочинять небылицы. Как они снова поженятся, и у них родится ребенок, мальчик, Ванечка. Самый умный и самый красивый. А родители подарят ему на семилетие щенка, ньюфаундленда. В детстве ее вытащил такой из речки, и, если б не это огромное черное чудо, не видать бы Ордынцеву Кристины как своих ушей. Но сначала они купят дачу, ребенку необходимы свежий воздух и парное молоко. Потом Ванечка вырастет в Ивана, и будет, как папа, снимать замечательные фильмы или, как мама, станет известным журналистом, лучше международником, потому что они много ездят по миру. Вдруг Ордынцев открыл глаза и отчетливо сказал.

— Не давай обидчикам спуску, но первой не бей никогда, — потом снова закрыл и пробормотал. — Для глухого две обедни не служат.

А она все лила колокола, вытирая пальцами нос и не отрываясь от капельницы. Женя молчал, видно, заснул. Наконец пузырь опустел.

— Женечка, я позову доктора. Или сестру. Лекарство кончилось. Ты не волнуйся, спи, — и поцеловала закрытые глаза.

Потом, как слепая, провела рукой по лицу. Застывшему, спокойному, счастливому. Щека кололась щетиной. Кристина освободила, наконец, бедный нос, полюбовалась уснувшим львом, наклонилась, прикоснулась к холодным губам и ласково шепнула: «Прости». Выпрямилась, провела ладонями по своему лицу и вышла из палаты.