Визуальное наблюдение оказалось безрезультатным. Надежда Павловна ничем не выделяла Осинского среди других гостей, а тот никак не намекал на особые отношение с хозяйкой. Вежливые улыбки и кивки, приветливые фразы, мимолетное соприкосновение стенками бокалов — безмятежности этих двоих поверил бы сам Станиславский. А Окалина не верила. И пусть сейчас она без толку напрягает извилины, впереди еще время есть. Рано или поздно обязательно что-то всплывет, вот тогда и обнажится милая сценка в чулане. Журналистке не нравилось, когда ее водили за нос, еще больше, когда — других. Тут уж вставал на дыбы не просто человек — профессионал. Если окажется, что Зорина врет о непричастности к Дубльфиму, Кристина не посмотрит на дружбу, обнародует все, что нароет. О том, что рыть на чужой территории аморально, думать было поздно. Уже начался этот гон, когда становится не до морали. Когда от близости добычи звенит каждый нерв и зудит каждая клетка, мораль одна — насытиться. У каждого — ненасытность своя. У резчика — на камень, у музыканта — на ноты, ученого тянет к формулам, портниху — к фасонам, художника — к кисти, кулинара — к рецептам, всяк насыщается по-своему. Для Кристины утолить голод означало добыть информацию, огранить монтажом, отшлифовать до блеска словом и выставить напоказ — таким же жадным, как сама, — до мира, до жизни, до громких сенсаций. А после, насытившись процессом, переваривать с удовольствием результат, в очередной раз убеждаясь, что эта пища — твоя. И неважно, с кровью или с тухлятиной, главное — возбудить эмоции, напитать мозг и, насытившись самой, накормить других до отвала собственным «я». Последнее, пожалуй, важнее всего.

Все это внезапно осознала «детка», наблюдая, как ловко притворяются Надежда Павловна и Дубльфим. И не ужаснулась своему цинизму. Нельзя ужасаться правде, когда мир держится на лжи. У окна весело спорили о чем-то юбиляр с женой и их друг. Андрей Иванович, оживленно жестикулируя, чертил в воздухе замысловатые фигуры, с его раскрасневшегося лица не сходила восторженная улыбка. Надежда Павловна увлеченно внимала мужу, трогательно опираясь на услужливо подставленный дружеский локоток. Осинский ласково улыбался обоим и постоянно покачивал головой: вверх-вниз, слева-направо.

Кристине надоел этот спектакль, где актеры играли за ширмой. Сводило скулы от скуки среди всеобщего веселья, от необходимости сиять улыбкой, кивать, отвечать, выслушивать, стоять, прохаживаться, принимать комплименты — не принадлежать себе. Она отвыкла от людей. Не тех, заполошенных, кто носился вокруг с текстами, микрофонными петличками, камерами, тихо матерился, орал во всю ивановскую, одобрительно задирал большой палец, сплетничал — среди них она была, как рыба в воде. Нет, тридцатитрехлетняя Окалина перестала понимать нормальную жизнь нормальных людей — их отдых, язык, манеру общаться. Ее все больше привлекали аномалии в природе, жизни и человеке, чужие скачки в героизм или подлость — неважно, лишь бы било по глазам непохожестью на подобное себе. В этой большой квартире интересными казались только двое, но они так старательно малевались серой краской, так усердно пытались замазать истинные яркие цвета, что пропадала всякая охота наблюдать эту мазню. Кристина привыкла к своей раковине, где створками служили глазки телекамеры да собственной двери, и не собиралась оставлять ее ради фальшивой игры в маляров. Гостья поднялась с беременного трухой канапе и направилась к выходу.

— Не уходи, — подскочила Зорина, — надо поговорить.

— Надюша, уже поздно. Я устала. У вас замечательно, но мне завтра подниматься в шесть часов.

— Не юли, пожалуйста, а признайся честно: скучно, хочу домой.

— Скучно, хочу домой, — подтвердила с улыбкой она.

— Так-то лучше, — усмехнулась Надежда Павловна. — Пойдем, повеселю, — и потянула за руку к двери.

В чуланчике было уютно, недаром хозяйка выдавала его за светелку. На стене, оклеенной обоями в веселый василек, тускло светилось овальное зеркало в старинной оправе, его гладкую поверхность, точно лицо старого склеротика, портили темноватые пятна и прожилки. Справа от двери громоздился сундук, Кристина видела такие школьницей в старых фильмах про пиратов, окованные медью бока сияли ярче зеркала, похоже, хозяйка уделяла им много внимания и не жалела зубного порошка. Слева высилась узкая этажерка, по ее верхней полке гордо вышагивала пятерка мраморных слонов, ниже шеренгами выстроились фолианты, изданные при царе Горохе. Рядом с мечтой букиниста притулилось все то же канапе, только другого цвета, бывшего когда-то лазоревым. На этот выцветший атлас и пригласила присесть Надежда Павловна, плотно прикрыв узкую дверь. Сама хозяйка пристроилась минутой позже, прежде вернув слоновьему стаду последыша, валявшегося под ногами на полу. Этот маленький каменный беглец и сдвинутый коврик живо напомнили разговор, подслушанный гостьей. Кристина снова ощутила знакомый зуд.

— Слушай, очень хорошо, что ты не дала мне уйти и затащила сюда! Есть идея запустить о вашем фонде передачу. Эфир получим без проблем, — сочиняла на ходу телевизионщица. — Вы же тянете огромный воз, нужный и важный для всех — помогаете детям. Опекаете каждого, не делите на черных и белых, вывозите сирот, пристраиваете в лучшие детские дома, даже в семьи, фактически даете шанс выиграть у судьбы. Да еще при нашем всеобщем бардаке и воровстве у вас не пропадает ни копейки! Это заслуживает не просто интервью, а…

— Подожди, — остановила Зорина, — не тарахти, пожалуйста. Скажи, детка, только честно: когда тебя осенила эта идея?

— Неделю назад, — не моргнула глазом та.

— А почему до сих пор молчала?

— Послушай, — не выдержала Кристина, — тебе не кажется, что ты весь вечер упорно пытаешься вывести меня на чистую воду? Не нужно, я предпочитаю землю. И не стоит искать в темной комнате черную кошку, Надя. Лучше включить свет и убедиться, что ее там нет. Тебя никто не собирается дурачить или что-то скрывать. У меня нет тайн, какие, вообще, могут быть секреты между друзьями? Вернее, у каждого из нас, конечно, есть в душе уголок, куда других не допускают, даже самых близких, — спохватилась она, поняв, что переборщила чуток, — но водить за нос друзей — подловато, ты согласна? — и мысленно поаплодировала архитекторше, гладкое лицо которой оставалось безмятежным, только глаза сузились совсем незаметно.

— Пой, ласточка, пой, — насмешливо протянула Зорина. — Ты забыла, милая, сколько мне лет. Я неплохо изучила людей, а тебя — лучше других, — «ласточка» молча поднялась с допотопного диванчика и шагнула к двери, — потому что люблю, — закончила фразу Надежда Павловна. — Сядь, пожалуйста, — Кристина колебалась недолго. Она, действительно, всерьез привязалась к этой строгой красивой женщине со светлыми волосами и темными глазами. Гостья снова примяла задом обветшалый атлас. — Сиди и слушай, умей выслушать того, кому ты не безразлична, — Надежда Павловна выдержала небольшую паузу и спросила, глядя в упор. — Тебя ведь интересуют мои отношения с Ефимом, не так ли? Только, Бога ради, не ври! Я видела, как ты не сводила с нас глаз и старательно изображала при этом безразличие, — разыгрывать перед Зориной наивность оказалась глупо, а говорить правду не было нужды. — Умница! Я надеялась, что ты не станешь унижать нас враньем, — Зорина одобрительно улыбнулась и огорошила. — Когда-то я была без памяти влюблена в этого прохвоста.

— Господи, ты такая красавица, — не поверила своим ушам Кристина, — что ты в нем нашла? — и тут же прикусила язык. — Извини, я, кажется, ляпнула чушь.

— Нет, — усмехнулась Надежда Павловна, закинула ногу на ногу, обхватила руками колено и замолчала, не сводя глаз с сундука, словно ожидала от сияющей меди подсказку, а не дождавшись, призналась, — не ты одна удивляешься, я ломаю над этим голову всю свою жизнь.

— Ты его любишь до со сих пор, — осенило вдруг «детку». В чуланчике стало совсем тихо, только из-за двери доносилась музыка.