— Эдак он погреб или омшанник за час спроворить сможет?!

— Куда там час — четверть часа бери, не больше… Эвон как шибко загребает!

— Ага, как же — сперва ету рельсу к погребу положить надобно…

— Это — да-а-а…

Демидов вернулся в середине июля. И не один. Кроме каравана барж привёзшего новые вагоны и паровозы, вместе с Николаем Никитичем прибыла целая толпа, которая включала в себя очередной выпуск железнодорожного училища, а также представителей дворянских родов, которые владели уральскими заводами, например, князя Сергея Михайловича Голицына, который, через жену — урождённую Строганову, владел Архангело-Пашийским заводом, и добрый десяток купцов и заводчиков из простых, плюс ещё тучу разного народа, среди которого, к удивлению Даниила, обнаружилось даже полдюжины стипендиатов Петербургской Академии художеств. Эти-то куда припёрлись?! Впрочем, всё выяснилось, из письма Николая, которое передал ему Демидов.

Денег на железнодорожное строительство в российской казне действительно не было. Но у частных лиц они были. Правда извлечь их из их «закромов» под такое дело как железная дорога было довольно трудно. Поскольку дело было новое, не особенно знаемое и потому ненадёжное. Нужно было как-то подвигнуть частный капитал к тому, чтобы он начал в это вкладываться. И когда Николай Никитич приехал к Николаю, они решили далее действовать вместе. Как оно всё происходило Демидов, с улыбкой, рассказывал бывшему майору целый вечер… изрядно повеселив и слегка напугав. Потому что на эту дорогу было поставлено очень и очень многое. По существу, от того как скоро и насколько хорошо будет выстроена эта дорога зависит будущее железных дорог России. Потому что строить железные дороги в России в ближайшие лет десять, а то и двадцать мог только частный капитал. Всё. И чтобы как можно сильнее заинтересовать этот самый частный капитал, Николай решил использовать все доступные средства, отправив на Урал не только купцов и заводчиков, но и газетчиков, писателей, художников и, даже, парочку музыкантов и композиторов. Среди которых оказался достаточно уже достаточно известный Александр Алябьев. Бывший майор помнил его фамилию по романсу «Соловей», который очень любила учительница пения в школе. Как, кстати, и «Попутную песню» Глинки. Да-да, ту самую, про паровозы. Она вообще считала, что в Ворошиловграде, городе, в котором строились паровозы её просто неприлично не знать. И деятельно претворяла эту свою идею в жизни. Так что на её уроках стриженные младшеклашки старательно выводили:

— И быстрее, шибче воли

Поезд мчится в чистом поле!

Поезд мчи-ится! В чистом по-оле!

Вряд ли здесь на ум композитору… ну или поэту, с которым он будет сотрудничать, придут подобные строки — здесь, всё-таки, Урал, а не среднерусская равнина или Петербургские болота. Так что с полями, да ещё и «чистыми», тут куда как хуже, зато гор и лесов достаточно. Впрочем, с лесами сейчас по всей России хорошо… Читая письмо Данька улыбался и приговаривал про себя: «Ай да Николай — моя школа!».

На следующий день бывший майор разбирался с художниками, составив им целую программу, согласно которой они сначала проведут несколько дней, делая зарисовки на заводе, на который как раз приползла на обслуживание «кракозябля», затем, когда её обслуживание закончится — вместе с ней вернуться на стройку и сделают зарисовки там, выбирая, естественно, наиболее живописные места, а после этого — отправятся на Салдинскую дорогу и уже на ней будут рисовать нормально действующую дорогу с капитальными мостами и кое-где оставшимися весьма живописными временными эстакадами, а так же паровозами, тянущими длинные грузовые составы. Плюс он раскрутил их на то, что в советском изобразительном искусстве именовалось: «Портреты людей труда».

Поначалу художники отреагировали на его идею весьма прохладно. Они вообще были слегка раздражены этой поездкой. Стипендиатов Академии художеств обычно отправляли учиться живописи в солнечную Италию, а вот их группе не повезло — их откомандировали в эту ужасную российскую глушь. На Урал. Так что «Портреты людей труда» у них особенного энтузиазма не вызвали… Но когда Даниил пообещал, что через Николая выбьет из Академии заказ на большую, академическую картину «Строительство Уральской горнозаводской дороги» размером где-то с пока ещё не написанное «Явление Христа народу» — всё резко поменялось. Потому что такие полотна считались вершиной художественной карьеры. И возможность получить подобное сейчас, практически на её старте, дорогого стоило. А когда он, наконец, развязался с художниками, к нему подошёл немного полный господин гражданского вида.

— Добрый день! Разрешите представиться — штаб-ротмистр в отставке 3-го Сумского гусарского полка и служащий Министерства иностранных дел по Азиатскому департаменту Павел Львович Шиллинг.

Данька недоуменно воззрился на него.

— М-м-м… чему могу помочь? Ах да — Даниил Николаев-Уэлсли, Управляющий строительством Уральской горнозаводской железной дороги.

— Да-да, я знаю,- торопливо кивнул тот.- Что же касается помощи, то-о-о… я обратился Его Высочеству Великому князю Николаю с просьбой о протекции,- и он протянул Даньке письмо.- Дело в том, что Его Высочество сейчас занят организацией на базе Лейб-гвардии Сапёрного батальона — Лейб-гвардии Железнодорожного батальона. А я ранее вместе с Сапёрным, шефом коего он является, проводил опыты по дальнезажиганию,- тут он понял, что Даниилу это слово ничего не говорит и пояснил:- Ну это когда пороховые мины подрываются по проводам с помощью электричества… Так вот, Его Высочество предложил мне вернуться на службу и вступить в его новый батальон. Но я ничего не понимаю в железнодорожном строительстве. Однако, Его Высочество упомянул при мне, что у вас есть некоторые идеи насчёт создания вдоль железной дороги специального электрического телеграфа. Для упрощения организации движения… А у меня мысли об электрическом телеграфе бродят ещё с восемьсот двенадцатого года. Ну со времён тех самых опытов по дальнезажиганию. Я, знаете ли, очень интересуюсь электричеством… Вот я и напросился приехать сюда дабы поговорить с вами и…- а Данька слегка завис. Ну да, он писал Николаю как сложно разгребать всё, что тут творится без надёжной связи, в сердцах упомянув «хотя бы телеграф»… и, вроде как, в его описании этого самого телеграфа проскакивало прилагательное — электрический. Но это ж так, к слову. Поскольку бывший майор точно помнил, что электрический телеграф придумал немец Сименс и гораздо позже. А тут какой-то Шиллинг. Впрочем… а почему бы и нет? Тоже ведь немец. Ну а если серьёзно — хрен знает что получится, но если есть под рукой вот такой энтузиаст — чего бы не попробовать. В конце концов с любителем всё пробовать на язык — Карлом у них уже многое получилось. Сейчас тот вообще над попыткой создать нитроглицерин мучается уже год с лишним. Уж больно тяжко без нормальной взрывчатки.

— Э-эм… Павел Львович, очень рад. Я, как бы, сейчас несколько занят, но давайте уговоримся на завтрашний вечер. Жду вас у себя дома. Поговорим…

4.

— Здорово! А, вот скажем, «фита»?

Шиллинг снова взялся за громоздкий, раза в три с лишним больше, чем те, что встречал бывший майор в своей прошлой жизни, телеграфный ключ и выбил короткую «морзянку». То есть, вернее, «шиллинговку». Потому что очень вероятно Морзе здесь теперь ничего не светит. Зачем кому-то может понадобиться «Азбука Морзе» если уже есть очень удобная и простая «Азбука Шиллинга»? Насколько она совпадает с изначальной азбукой Морзе — бывший майор не знал, поскольку сам ею не владел. Так что от Морзе был взят только принцип: кодирование букв и цифр с помощью всего двух знаков — точки и тире. Поэтому насколько «Азбука Шиллинга» совпадает с «Азбукой Морзе» можно было только догадываться.

Дорогу до Кушвы достроили к концу сентября. Ну как достроили — пока как времянку… Вместо мостов — эстакады, которые, как и на Салдинской дороге, были собраны частью из пропитанных креозотом брусьев, а частью из неошкуренных брёвен. Брёвна были использованы там, где эстакадам было стоять только до ледохода… Но рядом с ними торопливо возводили опоры для будущих капитальных мостов, пролёты для которых должны были собрать до весны из уже ставших привычными железных балок. Причём, в значительной части, прямо на заводе. И там же на заводе их должны были первый раз покрасить суриком. Следующая покраска должна была быть произведена после установки, а третья — финишная, после окончания полной сборки моста. Ну да — у них уже, потихоньку, начали складываться технологические карты возведения всяких конструкций и сооружений… Часть насыпей была не закончена, часть выемок ещё предстоит потихоньку углублять, часть нижнего строения пути ещё ожидала засыпки щебнем, водонапорная башня в Кушве ещё достраивалась, а станционное здание — вообще пока только в проекте… но первый поезд из Нижнего Тагила до Кушвы прошёл двадцать шестого сентября одна тысяча восемьсот двадцать первого года. Причём, кроме грузовых платформ и вагонов к нему был прицеплен ещё один вагон — пассажирский, самым счастливым пассажиром которого был Толенька Демидов!