— Безобразие, — сказала Гамелина и шмыгнула носом, — мало того, что ты всё время дрых как сурок, так ещё и орёшь мне в ухо. А фильм очень хороший. Только он её полюбил, как девушку сожгли… почти что. Всё равно он уехал. Да, я никогда не думала, что этот Бонд бывший так играть может, он тут совсем лысый. Дай мне платок носовой, я свой где-то выронила, наверное, у вас.

Мы вышли из кинотеатра, в лицо пахнуло свежестью, улица опустела, сеялся почти неразличимый дождик.

— Давай доедем до Обсерваторской? Пройтись хочется. Столько впечатлений, — раздумчиво сказала Аня, завидя приближающийся троллейбус.

— На тебе, Гамелина, платочек, — ответил я, — делай с ним что хочешь. Ты не испугаешься, если мы встретим кого-то не того по дороге?

— Я боюсь споткнуться, потому что плохо вижу, — рассеянно ответила Аня, впихивая платочек куда-то в вырез «мешка». — А так… ну ты же всё предвидишь, правда?

— Это стоит недёшево, — буркнул я.

— Спекулянт, — хихикнула Аня.

XII

Хруп да хрум всё под окном,

Кто грызёт и гложет дом?

Это гость чудесный,

Ветер поднебесный!

Дни Яблок. Дни меж псом и волком, меж октябрём и ноябрём, между мирами — всюду туман.

— Помнишь, нас, малых, пугали, что на Вольговой горе ночью пляшут призраки? — делано равнодушным голосом сказала Гамелина. Мы шли по улице, было тепло и пахло прелыми листьями.

— Да-да, — рассеянно ответил я, вспоминая гамелинские манипуляции с носовым платком. — Там, на неведомых дорожках, танцуют черти в босоножках…

Гамелина хихикнула, я спохватился.

— Если хочешь, давай туда слазим, к обсерватории, — быстро сказал я, — только там ни призраков нет, ни танцев. Только сторож астматический. С собачкой.

— А собачка какая? — живо поинтересовалась Аня.

— Глухослепонемая. — убедительно сообщил я, — порода муму.

Идём, — заторопилась Аня, — я должна это видеть. Настоящее страшко.

— Могу проводить короткой дорогой, — галантно просипел я.

— О, да, — сказала Гамелина с придыханием и даже похлопала ресницами.

— Что мне за это будет? — не удержался я.

— Я знаю одну сказку, правда, страшную, — ответила Аня после некоторого молчания.

— Ну, расскажи ее мне, — попросил я, — будем бояться вместе.

Мы пролезли сквозь дыру в ограде обсерватории и шли по парку темной аллейкой, гравий поскрипывал у нас под ногами.

— Ты точно этого хочешь? — с явным сомнением в голосе поинтересовалась Аня.

— Я очень многого хочу, — подхватил я. — теперь.

Мы взобрались на горку, холм-останец. Некогда великие ледники, отступая, обрушиваясь на податливую твердь водою и камнями, гнали перед собою волнами-холмами самоё землю — и оставили немало подобных в нашем краю.

С вершины холма была слышна Сенка, погромыхивал трамвай, коротко взвывая, уезжали троллейбусы, уютно светились окошки в домах сразу за горкой, и отовсюду, со всех четырёх сторон, длинными седыми космами наползал туман. Аня огляделась и увидела повалившуюся прошлой осенью сосну.

— Я устала, — сказала Аня, — давай отдохнём? Тут можно сесть.

— А сказка? — спросил я, подстилая свою куртку.

— Ты так не замёрзнешь? — поинтересовалась Аня.

— Надеюсь, что нет, — ответил я, пытаясь придать голосу таинственность.

— Я расскажу её так, как рассказывали мне, — проговорила Аня, — постараюсь не менять слова. А страшная она или нет — решишь сам.

— Я весь одно сплошное, внимательное ухо, — сказал я, раздумывая, можно ли обнять Гамелину или она станет брыкаться.

— Давным-давно… — начала Аня.

— Когда свиньи пили вино, — фыркнул я и всё-таки её обнял.

— Ты вечно всё опошлишь, причём тут свиньи… — возмутилась Гамелина и даже не подумала двигаться. — … Один парень, подмастерье… ученик. В аптеке он смешивал зелья и вообще был сыном лекаря, — продолжила Аня и ухватилась за хвост собственной косы. — Как-то раз, в мае, когда все плясали у шеста на лугу, пошёл в лес и встретил там, в лесу, возле родника со сладкой водой…

— Клеща, — не удержался я.