Чего никто никогда не скажет обо мне.

Да, колледж Авроры слыл «престижным» учебным заведением среди небольших женских гуманитарных университетов, особенно в штате Нью-Йорк, но это, разумеется, мало о чем говорило. Да и ехидно позлословить о ком-то за глаза – это обычная практика: например, мы в своем почтовом отделении постоянно перешептывались за спинами друг у друга.

Со стороны М. было просто бесчестно воздерживаться от критики в адрес товарищей по работе. Неужели ей не хотелось высмеять Элка с его манией величия? Самодовольный «мачо», немолодой, тщеславный, напыщенный, с бакенбардами во всю щеку и массивным подбородком, он не дышал, а пыхтел. Жесткие седые волосы волнами падали на плечи, хотя на макушке блестела лысина. Толстое волосатое левое запястье обвивал кожаный плетеный браслет – по виду индейской работы, на ногах – массивные походные ботинки, под ногтями грязь. А этот несуразный заляпанный краской комбинезон! И как же воняло от Элка! Я едва сдерживалась, чтобы не зажать нос.

– Вы… старшая сестра Маргариты?

– Нет.

Его бестактный вопрос меня уязвил. Так и подмывало сказать этому вонючему козлу, что я на шесть лет моложе Маргариты, но чувство собственного достоинства не позволило мне опуститься до объяснений.

– О… простите.

Судя по голосу, Элк вовсе не был смущен – скорее потешался.

Я-то рассчитывала, что в мастерской М. буду одна. Дома мне повезло больше: я успела покопаться в комнате сестры до того, как к нам вторглись полицейские и устроили там обыск. Если в мастерской было что-то такое, что могло бы поставить в неловкое положение М. или нашу семью, мне следовало прибрать это к рукам, причем немедленно.

(Личный дневник? Ежедневник? Что бы это могло быть? Теоретически все что угодно. Я понятия не имела, что искать. Однако как дочь Милтона Фулмера я ставила перед собой одну-единственную цель: уберечь отца от всего, что могло бы его огорчить.)

Избавиться от Элка не представлялось возможным. Я была не вправе попросить его из мастерской сестры. Это ведь была не частная «лавочка», а помещение на территории школы изобразительных искусств, где Элк занимал достаточно высокое положение. Он держался с важностью начальника, вел себя как хозяин.

Особенно его привлекали незавершенные скульптуры М. – любопытные геометрические формы из ярко-белого камня, похожие на немного деформированные головы с едва заметными иероглифическими отметинами, которые, возможно, обозначали черты лица. Все они скученно стояли на верстаке. Самая крупная скульптура достигала трех футов в высоту и примерно столько же – в обхвате. Самая маленькая была размером с голову взрослого человека. Было в этих работах что-то жуткое и одновременно с этим трогательное. Элк водил по ним пальцами с некой насмешливой фамильярностью, будто гладил собаку. Как же меня это злило!

– У вашей сестры поразительно извращенное воображение. Мало кто способен расшифровать смысл ее образов. А я могу.

Я отметила, что Элк, вероятно, специально говорил об М. в настоящем времени – давал понять: он верит, что она жива.

Правда, к этому времени М. отсутствовала еще не больше суток.

– Потрясающе! – сдержанно воскликнула я, чтобы Элк понял: я намерена его игнорировать.

– Когда мы познакомились с Маргаритой, она была удивлена, что я заговорил с ней о ее творчестве – о «тайной миссии» ее искусства. Оно очень отличается от того, что делаю я. По правде сказать, оно абсолютно антитетично моему.

Слово «антитетично» Элк произнес с этакой веской высокопарностью. Возможно, думал, что мне неизвестно его значение.

– Вы знакомы с моими работами, мисс Фулмер? С моими портретами?

– Боюсь, что нет, незнакома, мистер Элк. Я нечасто бываю здесь, в колледже.

Мистер Элк. Смех, да и только. Но выражение моего лица, конечно же, оставалось серьезным, вежливым.

– Мои работы – картины – довольно широко известны, – сказал Элк с раздражением в голосе. – И не только здесь, в колледже. Вы наверняка видели их в Авроре – в ресторане, в библиотеке, в частных домах…

– Не думаю, мистер Элк. Не припомню.

– Я не «мистер Элк». Просто «Элк».

– Ээ-лк.

– Элк.

– Вы имеете в виду как животное? Крупный представитель семейства оленевых?

Я уточнила это самым невинным тоном. Напыщенный художник не догадывался, что про себя я хохочу над ним.

– Как я сказал, мое творчество антитетично творчеству Маргариты. Мы с ней нередко спорим об искусстве. Она исповедует классицизм – формализм – из робости, из боязни человеческого тела. В ее случае женского тела. Именно поэтому она выставляет свои работы под бесполым именем – «М. Фулмер». Хотя, разумеется, сама она это отрицает. А вот я… я в своих работах – в своих портретах смертных – безжалостно изображаю «дряхлость человеческого тела».

И мне подумалось: может, я все-таки видела какие-то из картин Элка на стенах в библиотеке Авроры, где выставляют свои творения местные художники. Человеческие фигуры, обнаженные? Беспощадная нагота?

Если б видела, скорее всего, сразу отвернулась бы. Почти все современное искусство я воспринимала как жульничество, завлекаловку, и творения «местных художников», на мой взгляд, были самыми бездарными.

Из всех жанров искусства моим самым нелюбимым было ню.

– Маргарита говорила вам обо мне? – теперь уже несколько нерешительно спросил Элк, словно понимал, что напрашивается на отповедь.