— Не. Сказал, что Юмашева со мной по Марьеву работать не будет. Отказалась, стерва, — он невесело хмыкнул. — Впервые мне женщина отказала!

— Юмашева? Гюзель? Гюрза? — Ермолаев позавчера вышел с больничного и о посланном Беляковым запросе не знал.

— Она, — подтвердил Виктор.

— Ха, ну ты даешь, приятель! Меня сперва спросили бы.

— А ты-то при чем? — Беляков опустил в кружку пакетик чая.

— Ты что, забыл, что я-то в Главке чуток пошустрил. Как я могу ее не знать! — Ермолаев чуть больше года проработал на Литейном, потом его вернули на «землю», по слухам — за пьянку. Сам же старший лейтенант излагал версии исключительно героические. — Ее все управление знает — стерва еще та. Тебе повезло с отказом.

«Это я уже сегодня слышал», — отметил Беляков.

Орлов в это время захлопнул папку и снял с вешалки пальто.

— Ладно, если что, я по адресам поехал. Бывайте!

На одного опера в комнате стало меньше. Ермолаев придвинул к столу Виктора свой стул, оседлал его, положил руки на спинку.

— Она из худшей разновидности баб, из воинствующих феминисток. Из тех, что трахаются только в позе «наездницы», чтобы обязательно быть сверху мужика, потому что это для них цель жизни.

— Ты что, трахался с ней? — Виктор отхлебнул из кружки, он любил обжигающе горячий чай.

— Упаси бог! — Ермолаев вновь поправил кобуру. — Я к таким и не подхожу. Просто, взглянув на женщину, сразу могу сказать, какая она в постели.

А эта… Погоняла зря не дают. Змея. С ней никто без нужды не связывается. Если не будешь плясать (под ее дудку, изведет. Кинет на это все свои силы.

Будет обвиваться вокруг тебя кольцами и не угомонится, пока не зажалит насмерть.

— То есть помесь гадюки и удава?

— Правильно. Вот так она себе карьеру и сварганила. Добилась, что с ней боятся связываться.

Чуть что — за пистолет хватается.

Ермолаев достал из брючного кармана крутой (как он считал) мельхиоровый портсигар с какими-то лихими вензелями на крышке. Виктор посмотрел на форточку — открыта. Жаль, не лето, окно не распахнешь, чтобы выпустить дым от тонких ермолаевских вонючих сигар.

— М-м, кстати, ты завтра не мотанешься со мной по одному адресу, так, для подстраховки?

— Да, наверное, смогу.

— Ты сегодня вроде собирался за экспертизой?

Когда поедешь?

— А как доем, — Виктор покрутил в руке бутерброд, — так и поеду.

Разговор сворачивал не в ту сторону, и Беляков решил вернуть его на прежние рельсы:

— Тебе-то с Гюрзой пришлось работать?

— Пронесло. Но Большой дом только с виду большой. Там все про всех знают. Особенно про тех, кто на виду. А зайди к женщинам — их там полно сидит, — за двадцать минут поимеешь досье на любого, — и Ермолаев выпустил первую ядовитую струю.

— А женщины как к Гюрзе относились?

— Не трудно догадаться — как, они…

В дверь постучали и сразу же вслед за тем приоткрыли, В образовавшуюся щель протиснулась нечесаная мужская голова.

— Можно к вам, Евгений Витальевич?

Дверь раскрылась полностью, посетитель шагнул за порог.

— Я принес, что вы просили. — Из кулака мужичка, одетого в пальто, считавшееся модным в семидесятые годы, торчали свернутые трубочкой листы. В другой руке вошедший по-ленински сжимал кепку из кожзаменителя. Более всего визитер походил на потерпевшего.

— Заходи, Симаков, заходи. — Ермолаев с неохотой оторвался от стула, поводя плечами, направился к своему столу. — Принес, говоришь. Молодец.

Виктор не слишком расстроился из-за того, что их разговор прервали. Вряд ли Ермолаев сможет добавить что-то существенное. Виктор уже принял решение, окончательное и бесповоротное: искать встречи с Гюрзой, несмотря ни на что. Во-первых, его убеждала в том нехитрая и не новая мысль, что попытка — не пытка. Во-вторых, именно официальный характер запроса мог породить тот ответ, что получили. Как могла рассуждать Гюрза? Дескать, районщики суетятся, потому что на них давят сверху, а так им Марьев нужен как щуке зонтик.

Им бы поскорее развязаться с ним, запихнуть дело в сейф поглубже и вернуться к родной бытовухе.

Но им, районщикам, требуется как можно больше всяких бумажек, демонстрирующих их рвение.

Одной из таких бумажек и был запрос. И выбрали-то Гюрзу только потому, что рассчитывали и надеялись на ее категорический отказ.

Так, скорее всего, рассуждала Юмашева. Но когда она поймет, что он, лейтенант Беляков, решил закопаться в дело всерьез, то может посмотреть на все по-другому. Скажем, с точки зрения ментовской солидарности.