Роман был обречен на недолговечность».

«Ты будто подводишь итог и будто уверена, что и я так думаю», — сказал Волков. Не сказал, просто подумал — но она понимала его и без слов…

«Твое платье и кулон — разве это не подведение итогов?» — спросила она у него, не размыкая губ.

Он усмехнулся. Странно со стороны выглядела эта пара — сидят, молчат, смотрят друг другу в глаза… Но для них слова уже были не важны. И не нужны.

«Если и подведение, то промежуточных итогов».

«Промежуточный финиш, как говорят велосипедисты?»

«А они так говорят?.. — он поиграл вилкой. — Через два месяца я буду другой и ты будешь другая.

И жизнь твоя и моя немножко да изменится.

Может быть, мы по-прежнему будем нужны друг другу. А мы это выясним. Встретимся и выясним.

Договорились?»

«Договорились», — беззвучно согласилась она.

Что за зима в этом году! Только в начале месяца подморозило, а так все слякоть и слякоть. Стрелка термометра колеблется возле нулевой отметки, боясь отойти от нее на два-три деления вверх или вниз. Ни то ни се. Скорей бы весна… Городской асфальт превратился в первозданное болото. Подняв воротник тяжелого серого пальто, хотя за шиворот все равно попадали мелкие капли, полковник Дерендеев, начальник одного из отделов на Литейном, брезгливо перешагивал небольшие лужи, а особо нагло разросшиеся обходил по кромке, но под ботинками тем не менее противно хлюпало, и их недавно чищенная матовая поверхность уже покрылась несимпатичной корочкой грязи.

Настроение было под стать погоде. Серое и паскудное. К тому же давала о себе знать застарелая язва — не язва, так, язвочка, однако временами болела, зараза, как большая, будто ржавый шуруп ввинчивали в правую сторону живота.

Полковник Дерендеев дошел до скамеечек в глубине сквера, которые упоминались в недавнем телефонном разговоре, и с сомнением оглядел деревянные сиденья с облупившейся краской. Скамейки были мокрые. «Конспираторы хреновы, в Штирлица в детстве не наигрались. Хотя какие у них там, к черту, Штирлицы — Даты Туташхии сплошные, и все…» — подумал он.

Николай Петрович положил на скамейку предусмотрительно прихваченную с собой газетку и примостился на самом краешке, стараясь не запачкать полы пальто. Морось с неба затуманила стекла, и пришлось снять окуляры в толстой роговой оправе. Было не холодно, но промозгло, Дерендеев поежился: «Сволочи, не могли места поприличнее выбрать. Да еще и жди их тут, как мальчик. Ни в грош русского офицера не ставят…»

Приземистого человека в светлой кожаной куртке и кепке — как же без нее! — он заметил издалека: по причине скотской погоды все скамейки пустовали, и, кроме них двоих, в огороженном решеткой скверике на углу Моисеенко и Суворовского никого не было. Сунув руки в карманы пальто, Николай Петрович наблюдал за приближающимся человеком. Тот шлепал прямо по лужам, впрочем, получалось у него все достаточно аккуратно. Даже лакированных туфель не замарал. Невысокий крепыш, чернявый, с крючкообразным длинным носом, лет тридцати, в широченных черных штанах, хлопающих по ногам при каждом шаге, с небольшой сумкой через плечо. Прихлюпав по грязи, он остановился напротив полковника Дерендеева и поинтересовался, одновременно продолжая перекатывать во рту жвачку:

— Николай Петрович?

— Я вас не знаю, — хмуро сказал полковник, глядя на подошедшего снизу вверх и даже не делая попытки встать.

Смуглый широко улыбнулся.

— Э, меня знать не надо. Я пришел и ушел. От одного хорошего человека привет передал — и ушел. — Он без приглашения уселся рядом, прямиком на мокрую скамейку, широко раздвинув ноги. Поставил сумку на колени. Хозяин жизни, твою маму…

От «хорошего человека», а проще говоря — от Османа Ваграновича Сачинавы, позвонили вчера.

Звонивший был вежлив необычайно и очень просил, даже настаивал завтра встретиться с «одним мальчиком». Договорились встретиться здесь, в скверике у Суворовского, где меньше посторонних.

— Имя-то у вас есть? — по-прежнему хмуро спросил Дерендеев.

— Как не быть? — ненатурально удивился носатый. — Каждого человека как-то зовут. Обязательно есть у меня имя. Вот, вам передать просили…

Повозившись, он вытащил из сумки пухлый конверт и протянул. Дерендеев конверт принял, мельком заглянул в него — доллары. Три, четыре, шесть шесть пятидесятибаксовых зеленых бумажек. Полковник поморщился и хотел было сказать, что ни о чем они с Османом не договаривались и что раньше всегда были рубли, а не эти бледно-зеленые заокеанские президенты, но спорить передумал, пес с ними, и положил конверт во внутренний карман.

— И еще просили кое о чем, — лениво продолжил гонец. — Слухи ходят, что в вашем угонном отделе опять собираются автосервис шерстить.

Выяснять собираются, где краденые тачки стоят.

Опять двери ломать будут, лица бить… Месячник ударного труда, да? Он сыто хохотнул. — Так вот, разузнайте, пожалуйста, какие станции техобслуживания и когда громить начнут. За завтра сделаете? Очень надо.

— Это приказ, что ли? — раздраженно спросил Николай Петрович. Собеседник не понравился ему сразу, и антипатия усиливалась с каждым словом гонца.

— Э, зачем так говорите? — обиделся нерусский человек. — Это просьба! У вас своя работа, у нас своя. Вы нам помогаете, мы вам деньги платим. Бизнес!

Среди кучек грязного снега сосредоточенно копошились воробьи в поисках чего-нибудь съестного. Один, наиболее храбрый, подпрыгал почти к самому носку полковничьего ботинка, покосился на его обладателя одним глазом, и вдруг, словно по неслышной команде, вся стайка испуганно поднялась в воздух, взметнулась среди мокрых тополиных стволов и исчезла из виду.