— А что же тогда тебе предлагали? — удивилась Ирсайя.

— Похитить. Украсть. Унести.

— Что унести? — не поняла королева.

— Вас, — пожал я плечами…

Сзади испуганно ахнули.

Властительница Ларанты несколько долгих секунд смотрела на меня округлившимися глазами, а затем резко поднялась с трона.

— Похитить?! Меня?! Сильнейшего мага Ларанты?! Во время аудиенции?! — её голос буквально звенел от ярости, а взглядом можно было испепелить средних размеров город. — Как трактирную девку! Напялить антимагические браслеты, а возможно, ошейник! Увезти из Ларанты в Мольфран… — шагнула она с возвышения. — Сделать рабыней! Использовать для плотских утех!.. — каждая новая фраза звучала всё громче, всё истеричнее. — А потом высушить! Сжечь на костре из дерева шау! Затянуть мою сущность в ваши мерзкие мольфарские пирамидки… Кнут! — выбросила она руку в сторону одного из охранников.

Через мгновение кнут лёг ей в ладонь. А ещё через миг меня обожгло секущим ударом.

— Сволочь! Подлец! Мразь! — она хлестала меня кнутом, словно бешеная, а я, удерживаемый цепями с обеих сторон, не мог даже отвернуться, чтобы сберечь хотя бы глаза…

К счастью, по глазам она не попала. А после и кнут не выдержал — «расплёлся» посередине после очередного удара. Королева швырнула его на каменный пол, остервенело выдохнула и обвела разгневанным взглядом следящих за «представлением» жриц:

— Кто за то, чтобы признать этого негодяя виновным в заговоре против трона?

Восемь рук взметнулись в ответе «за».

— Какое наказание мы должны применить к виновному?

— Смерть! Смерть! Смерть!..

— Пресветлая королева! — вскочила со своего места Дамира.

— Я слушаю тебя, сестра.

— Послезавтра у нас назначены игровые бои на ристалище. Я предлагаю: пусть жизнь этого подлеца оборвут лапы священного зверя.

— Да будет так, Верховная! Приговор окончательный и обжалованию не подлежит…

Следующие двое суток магией меня не лечили. И вообще, ни заклятий, ни артефактов не применяли — только разного рода примочки и какие-то травки-отвары. Наверное, только чтобы не сдох раньше времени. А то ведь помру перед казнью, неудобно получится — такое зрелище здешнему высшему обществу обломаю.

«Смерть в лапах священного зверя», как выразилась верховная жрица. Понятия не имею, что это за зверь за такой и чем он для местных священен, но раз жрицы Совета с нескрываемой радостью назначили его орудием казни, значит, зрелище предстоит и вправду эпическое.

Лишить их этого зрелища мне может помочь лишь магия. Которую против меня никто применить не желает. Обидно, однако. Так, блин, обидно, что прямо спать не могу. Ворочаюсь, лязгаю кандалами, которые после экзекуции во дворце снять с меня не решились. Стискиваю зубы от боли — раны от ударов кнута ноют и дёргают совсем не по-детски. Лупила-то меня «гражданка Ирсайя» со всей своей пролетарской… ну, в смысле, аристократической ненавистью.

Даже странно, как насмерть ещё не забила. Ведь женщина в гневе — это действительно страшно. Особенно, если эта женщина — королева. Но, что ещё удивительнее, ненависти я к ней ни тогда не испытывал, ни сейчас, когда знаю, что уже завтра меня казнят. Точней, попытаются. А вот получится или нет, тут, как говорится, посмотрим. Сделаю так, чтобы магию против меня применили — спасусь. Не сделаю — отправлюсь (и вероятней всего, по частям) в желудок священному зверю, кем бы он ни оказался…

А к королеве я, в самом деле, претензий каких-либо не имел. Она ведь и вправду хотела во всём разобраться и не желала, в отличие от той же Дамиры, сразу навесить на меня всех собак. Скорее, наоборот, была ко мне максимально лояльна… конечно, в той степени, какую могла позволить себе в сложившейся ситуации. И даже, наверно, пыталась спасти меня. Но опять же по-своему — заменив преступление, в котором меня обвиняли, на менее тяжкое.

Зачем ей это понадобилось? Хрен знает.

В любом случае, важен лишь результат. А результат, увы, получился плачевный. Я сказал то, что никак не должен был говорить. Правда, узнал об этом потом, когда что-то менять стало слишком поздно. Приговор был вынесен, его поддержали все члены Совета…

Пока сидел в камере и ждал казни, никто со мной не разговаривал. Тюремщики всё делали молча, с абсолютно постными рожами. Мог бы конечно их раззадорить, спровоцировать на активные действия, но только смысла не видел. Вот если бы жрица какая-нибудь ко мне заглянула, тогда б я попробовал — вдруг получится. Но жрицы ко мне, как и дознаватели, уже не заглядывали. Готовиться к экзекуции приходилось самостоятельно.

И я готовился. По большей части, морально. Потому как понятия не имел, что ждёт меня на «ристалище» и как, вообще, это «ристалище» выглядит…

На исполнение приговора меня повезли в закрытой повозке. Еды с утра не давали. И даже последнее желание приговорённого — вот, гады! — исполнить не предложили. Просто впихнули в тюремный фургон, приковали к уложенному на днище бревну и приказали возничему «Трогай!»

Повозка катилась недолго. По доносящимся из-за полога звукам я понял, что сначала мы двигались по заполненным людом улицам (празднования десятилетия восшествия на престол нынешней королевы, видать, уже начались), затем въехали в охраняемую от простого народа зону, а потом в какое-то здание. Судя по эху, ангар или склад, длинный и полупустой.