Шрифт:
Два треска.
Карлотта повернулась. Пробковая доска на противоположной стене треснула. Гвозди гроздью взметнулись в воздух. В нее полетели осколки пробки. Фрагмент стены стал виден, когда доску отодвинули, оторвали, она пролетела через всю комнату и ударилась о дверь.
– Ха-ха-ха-ха-ха-ха! – окутал ее тихий, злобный смех.
По стенам побежали трещины. Пробка рассыпалась. Плоскости досок закружились по комнате, как созвездия. Гвозди посыпались на пол. Кусочки штукатурки добавляли элементы снега в этот водоворот.
Все головокружительно поплыло по комнате, медленно, переливчато, и доски начали светиться голубым и зеленым.
– Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха!
Осколки летели все быстрее, становилось все холоднее. Карлотта больше не видела голые стены – настолько воздух заполнился беззвучным полетом дерева, гвоздей, белой ленты и осколков с ее комода. Они становились все радужнее, пока Карлотта не увидела, как роящиеся осколки, похожие на драгоценные камни, собираются в водоворот над кроватью.
– С возвращением, сучка!
22
Четвертого апреля доктор Шелби Гордон, заведующий кафедрой психологии, по указанию декана Осборна забрал у кафедры парапсихологии две комнаты и отдал их кафедре поведенческой психологии.
– Им нужно место, – сказал он доктору Кули. – Оборудование то же: раковины, розетки и…
Доктор Кули была в бешенстве.
– Значит, моя лаборатория стала пристанищем крысиных психологов, – негодовала она. – А что делать мне?
– Можете перенести свое оборудование в кабинет, – посоветовал заведующий. – И использовать аудитории на постоянной основе. Вместе с другими лекториями.
– Мне нужна лаборатория, – сердито настаивала Кули.
Доктор Гордон как-то странно увиливал. Ее старый друг казался смущенным. И не смотрел ей в глаза.
– Это все указ декана Осборна, так? – спросила она.
Он не ответил.
– После стольких лет, Шел, ответь мне правду, – попросила Кули. – Он хочет нас вытеснить, да?
– Пожалуй, вы действительно не в приоритете.
– У меня и так только три комнаты и кабинет.
– Что мне ответить, Элизабет? Это не мое решение. Балом руководит декан. А мы пляшем под его дудку.
Доктор Кули нервно закурила.
– А мне лечь и сложить лапки? – спросила она.
– Я не знаю, что тебе делать, Элизабет.
– Перелезу через его голову.
– Я бы не советовал.
– Почему? Я не могу вести исследования в таких условиях. У меня есть право высказаться.
Заведующий повернулся на своем крутящимся кресле. И понял, что подруга крайне серьезна.
– Элизабет. Не лезь в ученый совет. Зачем тебе ввязываться в этот цирк?
Она ходила туда-сюда, быстро куря.
– Потому что мою академическую свободу ущемляют, – сказала Кули. – Черт, может, мы и ошибаемся на сто процентов насчет того дома в западном Лос-Анджелесе, но они не просто свернули проект. У нас забрали помещение. Ты и сам понимаешь, что будет дальше.
– Не гони лошадей. Пока что все разумно.
– Херня. Ты понимаешь, что у меня одна из последних кафедр парапсихологии в крупном университете? А знаешь почему? Потому что я была осторожна. Бежала от мошенников как от чумы. Никому не мешала, не наводила шуму. От моих стандартов безопасности Фрейд пятнами покроется. И я не собираюсь отправляться на помойку, как кусок дерьма, ведь именно этого руководство и добивается. Там ненавидят парапсихологию и все, что за ней стоит.
– Элизабет…
– Когда следующее собрание?
– Ты разозлишь декана. Это смертельная ошибка.
– У меня нет выбора.
Заведующий бросил папку. По полу разлетелись документы.
– Ну, – наконец сказал он, – удачи. Но я не думаю, что ты победишь.
Доктор Кули улыбнулась.
– Еще чего. Академическая свобода – абсолютное оружие.
В большом зале, где солнце лилось сквозь пальмы в деревянных ящичках у окон, собрался ученый совет. Более трехсот мужчин и женщин разного возраста и расовой принадлежности, в самых разнообразных нарядах и прическах. Женщины в основном придерживались консервативного стиля. Некоторые мужчины отрастили широкую бороду на маленьких подбородках, у некоторых торчали целые пучки из ушей, у кого-то волосы доходили до плеч, а у других были отстрижены так, что виднелась кожа головы. Но манеры были схожи: вежливость, спокойствие, официальность. Их сдержанность скрывала сильное раздражение и напряжение; только подергивание ног, нервное движение бровями и скомканное расписание в руках выдавали внутреннее волнение. Подобные встречи не были желанными в их напряженной университетской жизни.