Подскочил старик и начал выплясывать что-то несуразное, бесстыдное. Глядя на эту живописную картину, на разодранное платье девчонки, её полуобнажённое, измятое, истоптанное, выставленное напоказ тело, на этого придурковатого идиота, похотливо вертящего задницей, я вдруг подумал: надо бы придать этому спектаклю побольше абсурда.

– Эй, дед, - крикнул я вниз, - хорош мотнёй-то трясти! Давай залазь, твоя очередь.

Он поначалу опешил, зыркнул на меня подслеповатыми глазами. А потом допёр. Подпрыгнул от радости и полез на девчонку. Та всё ещё пыталась слабо сопротивляться, но вскоре окончательно затихла. Старик же эдаким живчиком елозил на ней, потея и сопя от удовольствия, вертел своим прыщавым задом, пускал слюни беззубым ртом, мял грязными лапами бесчувственное тело. Чем закончилась эта грязная порнуха, я так и не досмотрел. Потерял всякий интерес. Да и от вони кишки сводило, того и гляди вывернет. (Противогаз, что ли, купить?) Словом, захлопнул я люк и пошёл прошвырнуться по городу.

К вдове в тот день я не вернулся. Не смог. Не пускало что-то после всего увиденного. Прошлялся по пустынным улочкам до самого вечера, заглянул в кабак, пропустил пару пива, а потом решил: не вернусь. Никогда. Всё, точка.

Ночевал я в своей развалюхе, на обшарпанном диване, прямо над люком. Благо, ночи в июле стояли тёплые. Да и рабы мои под боком были.

С тех пор я прописался здесь окончательно.

Времени у меня теперь было более чем достаточно. От нечего делать я придумывал всё новые и новые развлечения, стараясь ещё больше унизить обитателей погреба. Унижая их, я тем самым увеличивал пропасть между мною и моими рабами, ещё более утверждал свою власть над ними. Так, уже на следующий день после той порнушной сцены я несколько изменил предыдущий сценарий: держа над открытым люком шприц с очередной дозой дури, заставил пацана трахнуть старика. Парень не посмел возражать: больно уж не терпелось ему поскорее ширнуться! Только обжёг меня волчьим взглядом - и тут же скинул штаны. Старик тоже ерепениться не стал - знал, козёл старый, чем это может для него кончиться.

Это зрелище доставило мне особое удовольствие. В памяти всплыло моё собственное недавнее прошлое, когда меня самого пользовали вот таким же точно способом, да так пользовали, что я сутками потом сесть не мог. И не какие-нибудь обколовшиеся юнцы, а здоровенные потные битюги, все в шрамах да наколках, с резаными венами и густой шерстью на бычьих торсах...

Надо было видеть, как пыхтят эти идиоты в угоду своему хозяину!

Отныне я ввёл этот ритуал в ежедневный распорядок дня моих рабов.

В один из последующих дней придумал я новую хохму: купил десять бутылок дешёвой водки и опустил их в люк, заменив этим пойлом суточную норму воды. Поначалу-то мои олухи обрадовались и в два счёта вылакали всю бормоту. На этот раз обошлось без мордобоя: водки хватало на всех. Пили все наравне, и даже девчонка, к тому времени почти совсем оклемавшись, высосала целый пузырь. А потом началось самое интересное.

Вся хохма заключалась в том, что пили они натощак, без закуски и запивки. Ясное дело, их сильно развезло. А уже через час все как один блевали - все, кроме старика. Нутро-то у него покрепче оказалось, чем у остальных. Впрочем, это были ещё цветочки. Основной сюрприз я приготовил назавтра. Поутру всех мучило сильное похмелье и жуткая жажда. Вой, стоны и мат неслись снизу непрекращающимся потоком. А девчонку разобрала вдруг сильнейшая икота, походившая скорее на судороги припадочного больного. Вот тут-то я и спустил им ведёрко с водой, предварительно сыпанув в него изрядную порцию пургена. Надо ли говорить, что последовало потом!

Пурген подействовал почти мгновенно. Эти обожравшиеся идиоты все разом вдруг похватались за животы, забегали, заметались, словно тараканы, отведавшие дихлофоса. Умора да и только. Потом разбежались по углам и... я захлопнул люк. Нет, такой вони без противогаза я вынести не мог. Их несло так, что слышно было даже сквозь плотно закрытый деревянный люк. Пришлось оттащить диван подальше от этого гадюшника, иначе бы ночью я просто не заснул.

Противогаз я всё-таки купил, тем же вечером. Отныне открывать люк без этого средства индивидуальной защиты я не рискнул бы. А ранним утром меня разбудили отчаянные крики. Спросонья я не сразу сообразил, что крики доносятся снизу, из моей преисподней. Почуяв неладное, я нацепил противогаз (надо же было его обновить!) и откинул люк.

Прямо под люком, в луже крови и дерьма, лежала девчонка - позеленевшая, уродливая, с ввалившимися щеками, со спутанными, сильно поредевшими волосами. Лежала неподвижно, неестественно вывернув руки и шею. Глаза её были распахнуты и смотрели прямо на меня, однако я уже знал: она мертва.

Рядом, на куче тряпья, обхватив колени руками, сидел старик.

– Сволочь ты, - тихо прохрипел он, заметив меня.
– Зачем ты так, а? Её-то за что?

Я промолчал. Если раб посмел повысить голос на своего хозяина, он должен быть наказан. Это закон. Мой закон.

– Утреннее приветствие. Десять раз.

Голос мой в противогазе прозвучал глухо, но достаточно внятно, чтобы быть услышанным внизу.

– Пошёл ты...
– устало отозвался старик.

– Двадцать раз!
– рявкнул я.

Он поднял на меня испуганные глаза, но выполнять приказ не спешил.

– Тридцать раз! Всем вместе! Хором!

Обитатели погреба вяло зашевелились, однако в ответ не раздалось ни звука.

– Сто раз!!

На этот раз подействовало. "Мы - рабы... Рабы немы..." - зазвучал наконец снизу нестройный хор голосов. Довольный одержанной победой, я усмехнулся. Так-то оно лучше. Не хватало ещё бунта на моём корабле! Живо в бараний рог скручу червей вонючих.

– Что с ней?
– спросил я, когда экзекуция была закончена.

– Вены вскрыла, - сказал старик.
– Грохнула бутылку о стену и осколком... по руке...

Понятно. Не выдержала девочка такой житухи. Сломалась. Что ж...

У меня была припасена пара вместительных мешков из-под картошки. Я достал один из них, привязал к нему верёвку и спустил в люк.

– Грузи тело в мешок, - распорядился я.
– Да поживее!

Старик со вторым бомжом кое-как запихнули девчонку в пыльный мешок. Поднатужившись, я потянул за верёвку и в конце концов выволок его наверх. (Тяжела же оказалась, зараза!)