– А может, он действительно на нее напал…

– Ой, и ты туда же! – отмахнулась Евдокия Егоровна. – Глашка сама на кого хочешь нападет, уж я-то ее знаю! Да и вообще… приличная девушка разве станет впускать в дом посторонних парней? Глафира, конечно, прикинулась невинной овечкой и сказала Олегу, что вечеринку в квартире устроили не просто так, якобы поводом для этого стал день рождения одной девушки из их компании, а парень, который домогался Глафиры, пришел со своей подругой и Глафира якобы впервые его видела, но все это вранье! Антонина призналась мне по секрету, что Глафира давно закрутила роман с этим парнем, и бывал он у них не раз, она даже имя его называла, только оно у меня из головы вылетело… – Евдокия Егоровна устремила взгляд в потолок и после короткой паузы сообщила: – Савелий Горохов его звали, вспомнила! Так вот, Глафира часто проводила время с Савелием и познакомила Антонину с его приятелем. После того как Савелия арестовали, приятель сразу испарился, Антонина больше ни разу его не видела, но память о нем осталась у нее на всю жизнь: это дочка Танечка, то есть мамка твоя. Думаю, если бы не Петр Горынский, Антонина бы руки на себя наложила, и не было бы ни Танечки, ни тебя. Он, можно сказать, спас ее от позора, а то ведь уже вовсю пересуды пошли: мы же все тут друг у друга на виду, особо ничего не скроешь…

Глядя на Евдокию Егоровну, Антон заметил, что на ее круглом добродушном лице то и дело мелькает выражение самодовольства, которое она всеми силами пытается скрыть. Выглядело это так, будто ей нравилось говорить о неблаговидных поступках своих непутевых подруг, и чем дольше она о них говорила, тем добродетельнее казалась самой себе на их фоне.

– А вы не помните, как звали приятеля Савелия Горохова? – спросил Антон, хотя и не испытывал желания это узнать. Личность биологического деда его не очень-то интересовала (ну испарился и испарился), просто хотелось направить словесный поток Евдокии Егоровны в другое русло, чтобы она перестала упоминать его бабушку. Почему-то ему это было неприятно.

– Приятеля? – Споткнувшись на полуслове, хозяйка растерянно заморгала с обиженным видом человека, которому исподтишка поставили подножку. – Кажется, Антонина не называла его имени. Вот Савелия я сразу вспомнила, а этого не могу. Думаю, она не сказала. Да и зачем тебе его имя? Человек он, видать, барахло: не только Тоньку бросил, но и друга своего, Савелия, не поддержал, хотя мог бы дать показания в его пользу. Но, насколько мне известно, фраера этого так и не нашли. Ох, что-то я заболталась, а там ведь ужин стынет! – спохватилась она, поднимаясь из-за стола. – Ты пока альбом полистай, а я мигом на стол накрою!

Евдокия Егоровна вышла из гостиной, и какое-то время Антон разглядывал фотографии в альбоме, наслаждаясь наступившей тишиной, которую нарушали лишь свист ветра за окном да шуршание пергаментных страниц, вложенных между картонными альбомными листами. Размеренная сельская жизнь, запечатленная на снимках, медленно потекла перед его глазами: вот юная Евдокия собирает яблоки в саду, вот она с подругами идет по проселочной дороге, а вот толпа молодежи собралась на крыльце какого-то здания, похожего на клуб; смеющиеся лица и радостные взгляды, полные надежд, и лишь одно лицо выделялось среди прочих утонченной красотой и выражением надменной снисходительности – это было лицо Глафиры. Стоило Антону посмотреть на него, и все остальные лица стали казаться ему тусклыми и неприметными, как полевые цветы рядом с садовой розой. «Эта девушка собиралась замуж за самого лучшего парня в поселке, – подумал он. – Интересно, зачем ей понадобился Савелий Горохов? Просто решила развлечься от скуки? Как-то глупо. Хотя бытует мнение, что зачастую красавицы не блещут умом, и Яна – яркое тому подтверждение».

Вспомнив о пропавшей невесте, Антон с тревогой взглянул в окно, обсыпанное дождевыми каплями. Где она сейчас? Что с ней? Без особой надежды он набрал номер ее телефона и слушал длинные гудки до тех пор, пока те не прекратились. На душе заскребли кошки. Перед его мысленным взором закружились розыскные ориентировки с фотопортретами пропавших девушек, среди которых мелькнуло и лицо Марины Завьяловой, найденной им в лесу прошлым утром. В его памяти всплыли слова участкового:

«…на вскрытии обнаружилось, что у нее языка нет… отрезан у нее язык, и давно…»

В воображении Антона лицо Марины Завьяловой вдруг исказилось, превратившись в лицо Яны, и угрызения совести вновь атаковали его мозг, но отступили в момент появления в гостиной хозяйки, с гордым видом проследовавшей к столу с дымящимся блюдом в руках.

– А вот и ужин! – провозгласила Евдокия Егоровна, торжественно водрузив блюдо в центр стола. Затем она захлопнула лежавший перед Антоном фотоальбом и, подхватив его, убрала куда-то.

– Вообще-то я еще не досмотрел, – возразил Антон, но Евдокия Егоровна, вместо того чтобы вернуть альбом, поставила перед ним чистую тарелку.

– Да на что там смотреть?! Давай-ка лучше ешь, а я тебе историю Глафиры доскажу.

История Глафиры интересовала Антона меньше всего, но Евдокию Егоровну уже было не остановить.

– Так вот, вернулись, значит, из города наши девки с позором, – продолжила она, выкладывая на тарелку Антона нежно-розовый кусок зайчатины. – Неизвестно, кто разнес слухи о той вечеринке по всему поселку – может, мать Олега кому-то сболтнула, а может, и Глафира с Антониной язык за зубами не удержали, но только любовные похождения наших неудачливых профурсеток обсуждали на каждом углу, будто ничего важнее больше не было.

Евдокия Егоровна все говорила и говорила, изливая свое негодование с все возрастающим апломбом, и вскоре переключилась с Глафиры и Антонины на других сельчан, охотно рассказывая о чужих пороках и недостатках. Антон расправился с едой и заскучал, с трудом сдерживаясь, чтобы не зевнуть.

– А уж когда у Тоньки пузо на нос полезло, такое началось! Разве что пальцем на девку не показывали! – вещала Евдокия Егоровна, словно позабыв о том, что говорит о бабушке своего собеседника и такой пренебрежительный тон может задеть его чувства. – Хороший Петр был мужик, взял Тоньку под свое крыло, а то ведь у нее глаза стали совсем страшные! Я, бывало, как гляну в них, а там одно отчаяние и никакой жизни, аж сердце заходится. Петр, видать, тоже это заметил да сжалился над ней и повел под венец… вместо меня… – Последние слова Евдокия Егоровна произнесла прерывисто, с горестным придыханием, и глаза ее подозрительно заблестели, словно от набежавших слез.