– Вы убедили меня в том, что моряне это сделают, – ответил Уорд. – У вас хватит и денег, и организованности, и решимости. – Он споткнулся и вновь выпрямился. – Не привык я к палубам, которые не покачиваются, – заметил он. – Жить на суше для ветерана нелегко.

– Так все и не переселятся на сушу за один раз, – возразила Карин. – Только те, кто особенно остро в этом нуждается. Мы думаем, что острова надо будет пришвартовать… или сделать плоты для такой близкой швартовки. Они будут предназначены для временного проживания, пока земледелие не наладится.

Киль призадумался на минуту.

– Вы долго над этим размышляли.

– Так и есть.

– Организовывали для островитян их жизнь и…

– Старались придумать, как всех вас спасти!

– Ой ли? – Киль расхохотался. – Распихав нас по прибрежным плотам?

– Они идеальны, – ответила Алэ, и Киль увидел в ее глазах искреннее восхищение. – А когда нужда в них минует, мы сможем дать им отмереть и использовать их на удобрения…

Киль не смог сдержать горечи.

– Вы не понимаете, Карин. Мне это ясно. Остров – это не мертвый кусок… земли. Он живой! Это наша мать! Она поддерживает нашу жизнь, и мы относимся к ней с заботливой любовью. А вы приговариваете нашу мать к участи мешка удобрений.

Некоторое время она смотрела на него в упор.

– Вы думаете, – сказала она затем, – что островитяне – единственные, кто отказывается от своего образа жизни. Те из нас, кто выйдут наверх…

– Сохранят для себя и глубины, – подхватил Киль. – Вы не перерезаете пуповину. Мы при этом переходе пострадаем куда сильнее. А вы это охотно игнорируете.

– Да не игнорирую я это, черт возьми! Вот почему вы здесь!

«Пора заканчивать перепалку», подумал он. «Пора показать ей, что я ей на самом деле не верю и не доверяю.»

– Вы скрываете от меня информацию, – обвинил он. – Я изучил вас за долгое время, Карин. Что-то кипит внутри вас, что-то важное и значительное. Вы стараетесь контролировать то, что я могу узнать, скармливаете мне избранные сведения, чтобы заручиться моим сотрудничеством. Вы…

– Уорд, я…

– Не перебивайте. Самый быстрый способ заручиться моим сотрудничеством – это откровенность. Поделитесь со мной всем. Я помогу, если это будет нужно. Но я не помогу, я буду сопротивляться, если вы по прежнему будете скрывать от меня хоть что-нибудь.

Карин остановилась у закрытого люка и окинула его рассеянным взглядом.

– Вы меня знаете, Карин, – настаивал он. – Я говорю то, что думаю. Я буду с вами бороться. Я уеду… если вы не удержите меня силой… и я буду противостоять…

– Хорошо же! – Карин яростно взглянула на него. – Удерживать вас? Я бы и помыслить не посмела. Другие могут, но я не смогу. Вы хотите откровенности? Очень хорошо. Беда уже стряслась, Уорд. Остров Гуэмес утонул.

Киль моргнул, словно это движение век могло лишить ужаса то, что она сказала.

«Целый остров утонул!»

– Итак, – рявкнул он, – ваш бесценный текущий контроль – контроль за течениями! – не сработал. Вы загнали остров в…

– Нет. – Она покачала головой, чтобы подкрепить свои слова. – Нет! Нет! Кто-то сделал это намеренно. Это не имеет ничего общего с текущим контролем. Это жестокий, порочный акт разрушения.

– Кто? – спросил он тихим от потрясения голосом.

– Мы пока не знаем. Но жертвы насчитываются тысячами, и мы все еще подбираем выживших. – Она повернулась, чтобы открыть люк. В медлительности ее движения Киль впервые увидел признаки приближения старости.

«Она все еще что-то скрывает», думал Уорд, следуя за Карин в ее обиталище.

Дьюк начал сыпать проклятиями, корчиться в своей питательной ванне и стучать кулачками по ее органическим стенкам, пока вдоль всего края ее не пошли синие пятна.

Наблюдатели вызвали КП.

Время было позднее, и Симона Роксэк собиралась лечь спать. Когда пришел вызов, Симона набросила на голову свое любимое одеяние, покрыв им крепкие изгибы грудей и бедер. Пурпурное достоинство наряда изгоняло даже малейший намек на женственность. Симона поспешила прочь из своего жилища по коридорам, на ходу одергивая наряд, чтобы придать ему хоть частично дневную пристойность. Она вошла в сумрачное обиталище, где вели свое существование Ваата и Дьюк. Беспокойство ее было очевидным. Опустившись на колени возле Дьюка, она заговорила.