Первый индеец вскинул руки к потолку в протестующем жесте, одарил узника многообещающим взглядом и, пулей выскочил за дверь.

Новый следователь подошел вплотную к узнику. Жесткие, как клещи, пальцы схватили несчастного за подбородок, повернули. Каждое движение этого навахо, так же, как и первого было исполнено твердой силой и уверенностью. Так обычно ведут себя люди у власти, выработавшие особую осанку, манеры и походку.

– Ну что, мистер Вольф, не солгал, в указанном тобой районе нашли базу. Хвалю.

В руке следователя мелькнул нож, одним движением перехватил веревку, удерживающие руки узника. Он бы рухнул на пол, если бы индеец не подхватил его и не помог сесть на стул. Сам уселся напротив за стол.

– Мистер Вольф, я уполномочен сделать вам предложение, от которого вы не можете отказаться, – индеец помолчал, наблюдая за узником «рыбьими», безэмоциональными глазами, – нам нужны люди, которые смогут оживить вашу базу. Вы нам подходите. Как вы смотрите на то, чтобы поработать на нас? Если вы отработаете добросовестно, мы готовы предоставить вам статус почетного навахо. Что скажите мистер Вольф?

Узник ненавидел своих пленителей, ненавидел до судорог и боялся.

– А если я откажусь? – едва слышно прошептал.

Губы следователя раздвинулись в «волчьем» оскале.

– Тогда я уйду, а меня заменит коллега, который разговаривал с вами до меня. И он либо убедит вас поменять мнение или осуществит свои мечты. Он рассказывал вам свои садистские фантазии насчет кола в зад? Хммм… Вы знаете, он настоящий маньяк. Иногда, – голос индейца приобрел почти доверительные интонации, – мне кажется, что, когда он сажает людей на кол, он кончает, словно от женщины… Ну так каков будет ваш ответ?

Вольф не сомневался, что индеец самым хладнокровным образом использует его. И сцена с избиением всего лишь призвана расположить узника к «доброму» следователю. Но такова се ля ви. Сам он в подобной ситуации тоже не маялся бы излишним гуманизмом. «Beggars can't be choosers.» (нищие не выбирают).

– Да.

– Ну вот и отлично. Сейчас вас отправят в гостевой домик, вы отдохнете и, думаю на следующей неделе отправитесь на свою старую базу. Там вам предстоит много работы.

***

Лорд Дадли с силой потер нудно ноющую грудь. Чертова грудная жаба! Старость не радость… Ну ничего, вернется в Лондон, покажется доктору Постелю. Он человек знающий: пять лет обучался на врачебном факультете московского университета, это понимать надо! Не хуже докторов из проклятого Mastergrad! Если уж он не поможет, то остается надеяться только на Божью помощь. Все волнения, которые так вредны организму, все из-за них! Проклятые moskovits!

Порт города Гавра – главной базы французского флота на атлантическом побережье, переполняли корабли: и военные и гражданские «купцы». Плеск волн и голоса морских птиц, непонятного происхождения трески, стуки и крики смешивались в знакомую каждому моряку какофонию порта. Частым лесом вздымались у причальных стен в хмурое, зимнее небо высокие мачты с паутиной снастей и трубы новомодных параходофрегатов, покачивались на ветру высокие, с резьбой, кормовые части. Почти до грязной, усеянной портовым мусором воды свисали полотнища флагов – французских, голландских, английских. У нескольких пирсов качались на волнах убогие рыбацкие суденышки.

На самый дальний причал, где у причальной стенки лагом (боком) стоял, покачиваясь на грязных волнах, пароходофрегат под английским флагом с названием: «Айова», не пропускали вооруженные драгуны. Что было само по себе странно. Странным было и название корабля, не говоря уже о том, что в Гавре никогда не видели это судно, все это намекало, что не все так просто с ним.

Палуба его была густо заставлена деревянными коробами, выше человеческого роста. Лавируя между ними по узким проходам, по широкому трапу спускались на набережную пассажиры в совершенно обычной для нынешней Франции одежде – смеси моды времен короля–солнце и донельзя практичного стиля Mastergrad. Лица их скрывали в тени широкополые кожаные шляпы.

На набережной бывшие пассажиры строились в ровные ряды, изобличавшие в них людей военных. На беглый взгляд их было где-то около сотни.

Сэр Дадли поморщился, словно от зубной боли. Даже море здесь было другое: грязное, пропахшее гниющей рыбой и йодом, оно совершенно не походило на ласковые тропические воды Ямайки. Ах Ямайка, много солнца, много рома и полностью развязанные руки…

– Месье! – чопорно обратился к британцу молодой человек, стоявший рядом, в модного цвета зеленом фраке с черной каймой по отвороту – знаком траура по королю, – Вы полагаете, что не стоит подойти поближе и поздороваться с их предводителем? Не будет ли это знаком неуважения к нашим… – он помедлил, подбирая выражение, – гостям?

– Много будет чести! – ответил Дадли напряженным голосом и снова потер грудь, там уже не ныло, а почти пекло, и с тревогой подумал: «Где, черт возьми, лекарство Постеля? Вроде у Джонса в карете?» – Еще лорд Дадли не бегал на поклон к чертовым краснокожим дикарям!

Между тем оцепление из драгун, их давно, с войны за испанское наследство, которую с легкой руки мастерградских русских называли Великой или мировой, использовали в качестве мобильной пехоты, расступилось. Внутрь оцепленного периметра въехали четыре дилижанса, остановились, спрыгнули кучера и открыли двери. Пассажиры начали грузится.