…Гость уехал через три дня, твердо пообещав прислать в ближайшее время землемера. И еще обещал похлопотать ссуду для коммуны.

А ссуда была очень нужна. Лапин, помотавшийся по белу свету, видел немало. Забайкальские низкорослые коровенки, дающие по три-четыре литра молока, его не устраивали. Дадут ссуду — купит коммуна породистый молодняк, разведет стадо на удивление всем.

Три дня прожил Ильин. Три дня прошло. Идет ведь время. А зиме конца-краю не видно. Небо белесо. Воет в трубах ветер. Тощает, вымерзает скот. Трескается земля. Рыщут по степи волчьи свадебные поезда. Берегись, путник.

Неуютно стало в крюковском доме. После тяжелого разговора с Николаем отец ходит хмурый, покрикивает — все ему не так. Уехал Николай раньше срока — так, по крайней мере, всем кажется, — мог бы еще дома пожить. Обиделся, видно.

Усте особенно тяжело. Ни с того, ни с сего отцу поперек дороги Северька стал. Николай уехал — без Северьки, дескать, тут не обошлось.

А у Усти не идет парень из головы. Коров ли доит, хлеб ли стряпает — видит глаза Северькины, слышит его губы. И только, странное дело, не может вызвать в памяти лицо Северьки. Как улыбаются губы — видит. Как набегают к его глазам веселые лучики — видит. Подумает, к примеру, о Федьке, сразу же появляется перед глазами рыжий Федька. О Северьке подумает — только губы, только глаза. Это мучило и пугало.

Мать замечать за Устей стала: тоскует девка. Жалко дочь. Поговорить бы о ней надо, да как к мужу подступишься. Хозяйства во дворе прибавилось, и отяжелел Алеха характером.

Устя подоила вечером коров, процедила молоко сквозь частое сито, разлила по мискам, вынесла в сени морозить. Вернулась раскрасневшаяся: показалось ей, что мимо их двора проскрипели по снегу Северькины шаги. На вечерку пошел.

Усте тоже надо на вечерку спешить. Хорошо ей там, в дымной и жаркой избе, где пол и стены дрожат от молодого бездумного веселья. И Северька весел, и она, Устя, забывает свой хмурый дом.

Устя скинула старенькие унты, надела валенки. Из сундука вытянула шаль: по синему полю большие красные цветы.

— Опять на вечерку, — сказал отец. Усталый, он сидел около стола и дымно чадил самокруткой. Узловатые руки тяжело лежали на коленях, из-под рубахи остро выпирали лопатки. — Не болит душа…

Ничего вроде обидного не сказал отец, а Устя вдруг заревела в голос, бросилась в горницу.

Алеха в досаде окурок на пол бросил. Пнул кота Тимоху, подвернувшегося под ноги. Кот утробно мяукнул, вздыбил шерсть, метнулся под печь.

— Чего ревешь, дура? Не держу я тебя, иди.

Устя и сама думает, — к чему в слезы ударилась? Ничего вроде обидного отец не сказал. Видно, просто время реветь пришло. Или душа обиду накопила. Но как теперь на вечерку зареванная пойдешь?

Мать у печи стоит.

— Неладно что-то у нас в доме.

— Хватит тебе, — Алехе самому непонятна своя злоба. — Выпить у тебя найдется?

Северьке на вечерке нет веселья без Усти. Визжит, поет гармошка, пляшут разгоряченные девки и парни. А Северька в углу сидит. А тут еще одно переживанье: вторую неделю рыжего Федьки нет. Всегда возвращался из-за границы через день-другой, а нынче как сгинул. Где его черти носят? А может, попался кому-нибудь на той стороне. Ведь многие о Федькином партизанстве помнят.

Больше часа просидел Северька на вечерке. Устя не пришла. Нечего здесь делать парню. Северька отыскал в куче одежды свой полушубок, потихоньку оделся, незаметно вышел на улицу.

— Ты уже уходишь, Северька? Совсем?

Парень оглянулся, увидел рядом с собой тоненькую девчонку в старом полушубке. Северька узнал ее: Санька, дочь Силы Данилыча. Санька подросла за последний год. На вечерку стала приходить недавно. Сидела в углу, глядела с интересом. Девчонка заметная, парни на нее посматривают.

— Домой, Саня.

Тихо на улице, морозно. Пустынно. Желтые окна бросают на снег тени. Над сопками — синие звезды. Под тяжелыми валенками снег поскрипывает. Северька и не заметил, как дошел до крюковского дома.

Крюковы уже ставни закрыли. Но в щели ставней свет виден: не спят еще. Северька постоял у ворот и хотел было уходить, как услышал шаги на крыльце и понял — Устя.

Он негромко кашлянул. На крыльце ойкнули, звякнула щеколда.

— Может, в избу зайдешь? — спросила Устя, сама того не желая. — Замерз, поди.

Северька не ответил. Он торопливо расстегнул полушубок, привлек Устю к себе.

— Чего ты раздетая на улицу выходишь?

— Я собаку отвязать, ненадолго.

— Капитал с отцом бережете?

Устя недовольно двинулась под полушубком, но не оттолкнула парня и осердиться не смогла: уютно, тепло под одним полушубком с Северькой. Весь век бы так простояла.

Оба тихо молчали, прислушиваясь друг к другу. Устино сердце часто бьется, Северькино — глухо, размеренно, тугими толчками.