Мсье де Ларсфиг, рассказывая мне об этой нерешительности мсье де Ла Пэжоди, давал ей объяснение, которое я должен здесь привести. Не предостерегал ли мсье де Ла Пэжоди тайный инстинкт против угрожавших ему опасностей? Не вспомнилось ли ему странное предсказание ворожеи барона де Ганневаля? Быть может, его смущало какое-нибудь гадание молодой цыганки, ибо известно, что эти девушки искусны в распознавании будущего? Или у Ла Пэжоди было одно из тех предчувствий, которые возникают в нас из темных глубин души? Как бы то ни было, он колебался и метался, постигнутый странной скудостью воображения. Он даже забросил флейту и никуда не выходил из турвовского дома. И мадам де Галлеран-Варад, по-прежнему изыскивавшая всяческие способы ему вредить, распространяла слух, будто темные дела, которым предавался мсье де Ла Пэжоди и которые покорили его дьяволу, начинают сказываться: если мсье де Ла Пэжоди сидит смирно, так это потому, что у него на лбу растут рога, а на ногах козлиные копыта, как часто бывает с теми, кто принимал участие в сатанинских мерзостях шабаша. Дело обстояло так, как мы сказали, и время шло, не приводя к соединению мадам де Сегиран и мсье де Ла Пэжоди, как вдруг устроить это взялся случай. Стоял конец марта, и начались сильные дожди. Несколько дней кряду вода лила потоками, не переставая. Эта непогода очень злила кавалера де Моморона, лишая его излюбленных прогулок и беспокоя его не вполне еще зажившую рану. Принужденный сидеть взаперти и довольно жестоко страдая, мсье де Моморон выказывал отвратительное расположение духа, тем более что мсье Паламед д'Эскандо, по-видимому, отнюдь не разделял его ярости против стихии. Действительно, мсье Паламед д'Эскандо казался совершенно счастлив и ничего не желал, как только проводить долгие часы в обществе мадам де Сегиран. Оно ему так непритворно нравилось, что мсье де Моморон был возмущен. Внимание, уделяемое мсье Паламедом д'Эскандо мадам де Сегиран, он принимал как личное оскорбление. Надо же было, чтобы этот маленький Паламед вздумал разыгрывать влюбленного, ибо он и в самом деле был влюблен, это было слишком ясно видно по тому, как говорил, как краснел и как смущался этот неопытный воздыхатель. Это бросалось в глаза, и мсье де Моморон был вне себя. Стоило запирать Паламеда в этом уединенном замке с несносным господином и богомольной дамой, чтобы в его сердце проснулась столь возмутительная склонность! Не то, чтобы мсье де Моморон боялся, что Паламед чего-нибудь добьется от прекрасной хозяйки, но, как-никак, его питомец привыкал в ее обществе поклоняться тому, что отнюдь не входило в намерения мсье де Моморона. Молодой плут был явно расположен покинуть секту, и ревность мсье де Моморона терзала неистово. А потому юному Паламеду приходилось сносить жестокие упреки и суровые поношения, которым он внимал потупив очи и с ханжеским видом, уверяя, что мадам де Сегиран не внушает ему никаких иных чувств, кроме глубочайшего уважения; но едва мсье де Моморон кончал свои обличения, как ветреный юноша снова пускался строить глазки, томиться и вздыхать, о чем мсье де Моморон, в своей ярости, счел даже нужным сострадательно предупредить своего брата Сегирана. На что мсье де Сегиран, вместо ответа, разразился хохотом.

Потерпев неудачу, раздосадованный кавалер де Моморон снова принялся, ворча, за свои галеры и за относящиеся к ним рассказы.

Чем он особенно гордился на «Отважной», так это не столько даже образцовой дисциплиной шиурмы и разумной свирепостью комитов, сколько труппой музыкантов, которую на ней держал. Он любил хвастаться роскошью их одежды и гармоничностью игры. Их присутствием на судне мсье де Моморон весьма кичился. Не было дня, чтобы он не велел им исполнить какую-нибудь пьесу по своему вкусу. Это, по его словам, давало ему отдых от командных свистков и воплей шиурмы, когда плеть ласкала чью-нибудь строптивую спину, что случалось нередко, если только у этих собак не был заткнут пробкой рот. И мсье де Моморон очень жалел, что за неимением денег ему пришлось рассчитать музыкантов и что он не мог взять их с собой в Кармейран. Конечно, мсье де Моморон пользуется здесь гостеприимством, которым может быть только счастлив, но которое, надо сознаться, все же бедновато увеселениями. А есть ли более приятное, нежели музыка, но с тех пор, как он в Кармейране, мсье де Моморон ни разу не слышал ни единой ноты.

Эти жалобы мсье де Моморона возымели то последствие, что мсье де Сегиран, озаренный внезапною мыслью, немедленно отправился к мадам де Сегиран, занятой обучением искусного Паламеда новому приему вышивания, чтобы спросить у нее, не найдет ли она неудобным, если они призовут на подмогу мсье де Ла Пэжоди и его флейту. Мсье де Ла Пэжоди, наверное, не отказался бы провести несколько дней в Кармейране. При этом предложении мадам де Сегиран так побледнела, что юный Паламед подумал, что она упадет в обморок, и в то же время он заметил, как клубок, который она разматывала, задрожал у нее в руках; но она тотчас же оправилась и спокойным голосом ответила, что мсье де Ла Пэжоди и его флейта будут желанными гостями, ибо прежде всего кавалер ни в чем не должен чувствовать в Кармейране недостатка, даже в ариях и трелях. С этими словами она снова принялась разматывать шелк, меж тем как мсье Паламед д'Эскандо до крови кусал себе губы, коих он уже не красил с тех пор, как полюбил с неистовством и страстью своего истинного пола прекрасную благочестивицу, которая, сама того не ведая, обратила его к любви.

Если присутствие мсье де Ла Пэжоди и его флейты очаровывало уши кавалера де Моморона, то оно было менее приятно для глаз мсье Паламеда д'Эскандо. И все же, сколь он ни был убежден в том, что мсье де Ла Пэжоди и мадам де Сегиран неравнодушны друг к другу, ему не удавалось уловить ничего такого, что говорило бы о соглашении между ними или указывало на какую-нибудь связь. Вот уже несколько дней, как он неустанно наблюдал за ними исподтишка, но так и не мог приметить ни одного из тех признаков, которые свидетельствуют о любовном сговоре. Правда, мсье Паламед д'Эскандо не был силен в подобного рода интригах, но ему помогали в его роли природная хитрость и ненависть, которую он питал к предполагаемому сопернику. Несмотря на такие козыри, ему не удавалось разобраться в игре мсье де Ла Пэжоди и мадам де Сегиран по той простой причине, что они, по-видимому, никакой игры и не вели, и все же мсье Паламед д'Эскандо считал непреложным, что у них тайный союз. И он приходил в бешенство от своей беспомощности, внимая тому, как мсье де Ла Пэжоди изощряется в своих музыкальных талантах к великому удовольствию кавалера де Моморона, чье брюзгливое настроение сменилось превосходным. Теперь мсье де Моморону было все равно, если погода была пасмурна и шел дождь, и он заявлял во всеуслышание, что никогда не слышал ничего, подобного флейте мсье де Ла Пэжоди в смысле мягкости и силы дыхания, проворства пальцев, подбора и разнообразия мотивов, добавляя в шутку, что он дорого бы дал за то, чтобы иметь у себя на галере такого музыканта.

При подобных отзывах мсье де Сегиран выпрямлялся с гордостью, ибо теперь он гордился тем, что имеет другом мсье де Ла Пэжоди; мадам де Сегиран вторила этим похвалам, опуская глаза, а мсье де Ла Пэжоди скромно их принимал. Впрочем, скромность его не покидала, и в нем трудно было бы узнать того Ла Пэжоди который произвел такие опустошения среди эксских дам и колесил по дорогам с молодой цыганкой. От него нельзя было даже услышать нечестивых выражений и речей, столь для него обычных и снискавших ему заслуженную славу вольнодумца. В Кармейране мсье де Ла Пэжоди был тих, уживчив, добродушен, так что мадам де Сегиран недоуменно спрашивала себя, неужели же это тот самый заживо осужденный, с которым она так неожиданно и дерзко пожелала испытать обитающий в ней грех в уверенности, что она ничем не отягчит и без того уже неминуемого проклятия.

И действительно, мадам де Сегиран тверже, чем когда-либо, решила избавиться от мучительного плотского любопытства, которое ее терзало и жгло своим угрюмым и знойным пламенем. Она была все более и более уверена, что ее грех иссохнет в ней на своем же собственном огне и что его охладевший пепел развеется ветром забвения. Но неужели мсье де Ла Пэжоди уклонится от того, чего она от него ждет? Что это за странное поведение и что значит эта сдержанность? Наверное, это всего лишь ложная видимость, и скоро мсье де Ла Пэжоди вернется к своей истинной природе, требующей, чтобы женщины отдавали свое тело его наслаждению. Как и с другими, мсье де Ла Пэжоди придет к этому и с нею, и мадам де Сегиран ждала этого мига с мучительным и мрачным нетерпением. Конечно, решившись на задуманное испытание, мадам де Сегиран пошла бы и сама навстречу намерениям мсье де Ла Пэжоди, ибо в том состоянии, в каком она находилась, она не побоялась бы никакого стыда; но и не будчи опытной в делах любви, она все же знала, что мужчины не любят слишком открытых призывов и предпочитают добиваться благосклонности, а не получать ее в подарок. А потому она считала, что ее всем известные стыдливость, добродетель и благочестие скорее подвигнут мсье де Ла Пэжоди покуситься на нее, чем ежели бы она сама первая предложила ему то, чего он от нее хочет. Такого расчета мадам де Сегиран и придерживалась, надеясь, что случай, приведший мсье де Ла Пэжоди в Кармейран, и тут постарается, чтобы помочь ей пасть в его объятия. Между тем дни проходили в разговорах и в игре на флейте, а мсье де Ла Пэжоди не переставал относиться к мадам де Сегиран с почтительностью, начинавшей ее беспокоить. Ее тайная досада на такое поведение не укрылась от бдительных глаз мсье Паламеда д'Эскандо, и он счел позволительным воспользоваться этим случаем, чтобы открыться в своей страсти. Прежде, нежели отважиться на это, мсье Паламед д'Эскандо несколько раз вопрошал зеркало. Он старался придать своему лицу дерзкую и трогательную прелесть. В сущности, мсье Паламед д'Эскандо не сомневался в успехе. Он был высокого мнения о своей наружности, в особенности если сравнивал ее с внешностью мсье де Ла Пэжоди. Насколько мсье де Ла Пэжоди был коренаст и крепок, настолько же прекрасный Паламед был высок и строен. Свежесть его кожи затмевала смуглый цвет соперника, которого мсье д'Эскандо заранее считал несчастливым. К тому же, мсье де Ла Пэжоди не шел с ним в сравнение в смысле изящества и роскоши нарядов, и ни одна женщина не решилась бы поставить в ряд скромного дворянчика не у дел и блестящего офицера галерного флота, Ла Пэжоди и Эскандо, в особенности когда этого Эскандо зовут Паламедом, именем звучным и созданным для любви.

Таким образом, мсье Паламеду д'Эскандо оставалось только найти благоприятный миг, чтобы действовать. Ему показалось, что он его нашел во время прогулки, которую предложил совершить в саду, пользуясь ясной погодой, мсье де Моморон. Мсье де Ла Пэжоди и мсье де Сегиран от нее воздержались, а спустя некоторое время и кавалер, почувствовав, что нога его не слушается, велел Али и Гассану отвезти себя обратно в замок. Мадам де Сегиран выразила желание пройтись до грота, сооружавшегося в одном из дальних садовых боскетов, и мсье Паламед д'Эскандо взялся проводить ее туда. Этот грот показался мсье Паламеду д'Эскандо местом, особенно благоприятствующим его признанию ибо он читал в романах, что дамы охотно избирают такого рода уголки, чтобы слушать воркование своих возлюбленных. А потому, едва мадам де Сегиран вошла в пещеру, как прекрасный Паламед очутился у ее ног. Но, невзирая на свою отвагу, мсье Паламед был изрядно взволнован, настолько, что, вместо того чтобы начать красивую речь, которая была готова у него в голове и слов которой он не мог припомнить, он ограничился тем, что, как истый моряк, попытался взять мадам де Сегиран на абордаж и коснулся ее смелой рукой, меж тем как его рот неожиданно приник к губам прекрасной богомолки; но он не настолько плотно к нему прильнул, чтобы не услышать самый озадачивающий и самый презрительный смех, какой себе только можно представить, сопровождаемый толчком, лишившим его равновесия и опрокинувшим его в лужу, откуда он встал, перепачканный и грязный, лишь для того, чтобы увидеть, как мадам де Сегиран удаляется быстрыми шагами. Раздосадованный, пристыженный и взбешенный, мсье Паламед д'Эскандо, не смея никуда показаться в таком виде, должен был дожидаться сумерек, чтобы вернуться в замок, почиститься и переодеться. Когда он вышел из своей комнаты, он нашел всех в сборе вокруг мсье де Ла Пэжоди. Мсье де Ла Пэжоди, с флейтой в футляре, прощался с хозяевами, будучи вызван в Экс по непредвиденному делу, о котором он не распространялся, и уезжал, невзирая на сожаления и сетования мсье де Моморона. Мсье де Моморон приходил в отчаяние при мысли, что замок уже не будет оглашаться звуками флейты мсье де Ла Пэжоди, и снова сокрушался, что мсье де Ла Пэжоди дворянин, а не музыкант на его галере, в каком случае он сумел бы помешать ему расстраивать компанию, ибо хорошая цепь и хороший обруч удержали бы его при исполнении долга. Но карета, которой предстояло отвезти мсье де Ла Пэжоди в Экс, была подана, и его пришлось отпустить. Вечер, последовавший за отъездом мсье де Ла Пэжоди, был уныл. Кавалер де Моморон утешал свое разочарование жестокими рассказами о палочной расправе, многословно поясняя подробности этой операции, принадлежащей к числу тех, которыми лучше всего поддерживается дисциплина среди шиурмы. Он досконально описывал, в чем она состоит и к чему приводит, а именно иной раз к смерти наказуемого, как ни стараются промывать ему раны уксусом и присыпать их крупной солью. Верный Али и верный Гассан отличались умением орудовать палкой, и это было одной из причин, почему мсье де Моморон так ценил этих турецких невольников. Мсье Паламед д'Эскандо рассеянно слушал рассказы мсье де Моморона и, совсем еще сконфуженный своим приключением в гроте, не смея взглянуть мадам де Сегиран в лицо, неприязненно взирал на мсье де Сегирана, имевшего довольно хмурый вид, ибо приближалось время сна и ему предстояло вернуться на свое одинокое ложе; действительно, с некоторых пор, под предлогом нездоровья, мадам де Сегиран возбранила ему доступ в свою комнату и все, что с этим связано. Мсье же де Сегиран был весьма удручен необходимостью такого воздержания, которое было ему отнюдь не по душе и снова отдаляло счастливый день, когда он должен был изобличить лживость непристойных инсинуаций мсье д'Эскандо Маленького и доказать правоту поощрительных уверений знаменитого мсье Дагрене. Что же касается мадам де Сегиран, то она хранила угрюмое молчание и старалась объяснить себе непонятную сдержанность мсье де Ла Пэжоди и его отъезд. Мадам де Сегиран продолжала эти размышления и тогда, когда, отпустив служанок и замкнув дверь на задвижку, собиралась лечь спать. Ее комната была расположена во втором этаже замка и сообщалась с главной лестницей. Она была просторна и выходила тремя высокими окнами на красивый балкон с украшенной резными вазами балюстрадой, откуда открывался вид на сад. В этот вечер в окна стучал дождь, и мадам де Сегиран думала о том, что завтра будет скучный день, потому что мсье де Моморон не в духе и нет мсье де Ла Пэжоди. Так она раздумывала довольно долгое время, как вдруг ей послышался необычный шум, словно кто-то шагал по балкону, но она не успела докончить свою мысль. Окно внезапно отворилось, и она увидела мужскую фигуру, скользнувшую в комнату и остановившуюся перед ней. Мадам де Сегиран не была труслива, а потому даже не вскрикнула, да к тому же, прежде чем она собралась позвать на помощь, чья-то ладонь закрыла ей рот, в то время как сильная рука приподнимала ее от полу, а ее глаза узнавали совсем близко от ее лица мокрое лицо мсье де Ла Пэжоди, который стремительно, неистово и молча нес ее к кровати с полуоткинутым одеялом, куда они упали вдвоем, обнявшись так крепко и так тесно, что казались единым телом. Мсье де Ла Пэжоди, сведущему, по природе и по опыту, во всех видах любви и во всех приемах, коими любовник покоряет своей страсти и своей воле, особенно удавались такие внезапные захваты женщин, то упраздняющие все их колебания, все их сомнения и весь их стыд, то утоляющие их ожидания и вторящие пламенному зову их тела и обладающие тем преимуществом, как довольно забавно говорил мсье де Ларсфиг, что слова они заменяют действиями и делают излишними всякие предисловия в области ухаживания и изъявления чувств, к чему большинство дам совсем не так уж привержено, как они считают необходимым делать вид.

Почти каждую ночь мсье де Ла Пэжоди бывал у мадам де Сегиран. Проведя день в обычных занятиях, мсье де Ла Пэжоди к заходу солнца возвращался в турвовский дом. Свое затворничество он объяснял тем, что в определенный час его начинает лихорадить, и, придя к себе в комнату, ложился показным образом в постель и делал вид, будто засыпает, предварительно велев ни в коем случае его не беспокоить. С наступлением ночи он вставал, накидывал грубый плащ, надевал простой парик и широкополую шляпу и выбирался из дому задним ходом. Выйдя на улицу, он направлялся к уединенно стоящему дому, где его ждал добрый конь, которого для него держал наготове бывший слуга мсье де Турва, по имени Пеламург, коему он в свое время оказал услугу, не выдав мошенника, когда тот облегчил на несколько экю хозяйский кошелек. От мсье де Турва за такую кражу могло бы не поздоровиться, ибо с челядью он шутить не любил. Мсье де Ла Пэжоди уладил это дело, за что Пеламург и питал к нему неизменную признательность. Итак, вскочив в седло, мсье де Ла Пэжоди пускался напрямик в Кармейран. Никто не мог бы узнать его в таком одеянии, и он благополучно достигал замкового сада. Он без труда проникал туда и привязывал коня в том самом гроте, который оказался таким злополучным для мсье Паламеда д'Эскандо. Оттуда он мог видеть, сам оставаясь незамеченным, окрестности и фасад замка. Когда становилось достаточно поздно и гасли огни, мсье де Ла Пэжоди осторожно прокрадывался от своего убежища к балкону, на который выходили окна мадам де Сегиран и взобраться на который ему ничего не стоило. Перешагнув через балюстраду, мсье де Ла Пэжоди попадал в самую крепость, то есть в объятия своей возлюбленной.