Жилища хранителя и распространителя взрывчатки через считанные минуты были поставлены на сканирующее прослушивание.

Следующим днем за взрывчатку были переданы деньги, Леха вновь высказал Вороне внушение за пренебрежение конспирацией, а далее началась вдумчивая работа по выяснению связных бандитских звеньев.

Благодаря данной работе, надежно легендировалась непричастность Вороны к неминуемому теперь краху "оружейников".

Извалявшиеся в канавах и промокшие насквозь офицеры, осуществлявшие наблюдение за тихими провинциальными домиками, таящимися в кущах старых яблонь и груш, принесли Прозорову главную информацию: взрывчатка расходилась бойко, а изначально закупили ее местные группировщики у славянской "братвы" из команды некоего Игоря Егорова.

Услышав это имя, один из офицеров РУБОПа, участвующий в операции, заскрипел зубами. Затем пояснил Прозорову, что по категории сложности преодоления препятствий альпинисты характеризовали бы подходы к данному мерзавцу третьей степенью крутизны склона: помощник депутата Госдумы, дружеские связи с генералами МВД и с прокуратурой, собственная газета и служба безопасности с лицензированным огнестрельным оружием...

– Тупик, - заключил офицер.

"Ничего, - подумалось Ивану Васильевичу, - за любым безнадежным тупиком неизменно открываются просторы, был бы подходящий бульдозер... Или моя полицейская некомпетентность мне оптимизма добавляет? Что ж. Вероятно, так даже и лучше. Не зная броду, и речку перепрыгнешь..."

КАМЕНЦЕВ

Ему казалось, будто высшие силы, в какой-то миг утратившие контроль над ним и позволившие допустить ошибку, перечеркнувшую все прошлое, теперь методично и старательно выправляют последствия своей катастрофической оплошности и благоволят ему неустанно и явно.

Часть всемогущих американских купюр, извлеченных из тайника верной подругой, обменялась на заветный паспорт, где стояла фамилия его тезки - Сергея Николаева, с кем когда-то Каменцев учился в мединституте и чьим дипломом и паспортными данными воспользовался.

Обретя спасительный документик, он дозвонился в Америку, сказав жене, что находится на свободе и непременно выберется к ней, что является вопросом времени, и вскоре, пройдя пограничный и таможенный заслоны, попал на корабль, уже не покидая стальной надежный борт.

Вид установленного на причале трапа его раздражал и тревожил, как владыку ожидающего набега замка перекинутый через защитный ров подвесной мост.

Он даже не помышлял ни о каких отлучках в коварный город, таящий сотни опасностей, и, зарывшись в пособия и справочники, лихорадочно восстанавливал в памяти забытые знания, одновременно проверяя комплектность оборудования и медикаментов.

Вручая ему паспорт и предписание, чиновный взяточник с шутливой ленцой заметил, что доктором на корабле может быть любой писарь, владеющий латынью: случись с кем-либо опасная хворь или травма - бедняге едва ли поможешь, а последствия роковых врачебных ошибок растворит в своих недоступных глубинах Мировой океан. Мазать же царапины зеленкой и йодом - не столько искусство, сколько преодоление брезгливости и воспитание богоугодного сострадания.

Эти циничные пассажи Каменцев пропустил мимо ушей, решив будущими обязанностями не манкировать, с больными обходиться заботливо и в меру требовательно, никому не давая повода заподозрить себя в некомпетентности, а в быту ни с кем не ссориться, но и не сближаться, ибо, имея ахиллесову пяту, лучше не топать, а невесомо ходить на цыпочках.

Желание намылить холку Крохину также пропало: встретившись с ним на палубе, тот сразу же залепетал о полном отсутствии злого умысла в ненароком причиненных Каменцеву бедах, и определенная логика в его аргументах, безусловно, присутствовала.

– Бабки пропали, ты на зоне, фирма сгорела, - говорил Крохин.
– К кому идти за правдой? К прокурору? Или к начальнику колонии? А тут Игорек в Эмираты подкатил, я ему и поплакался...

– Я здесь под фамилией Николаев, - буркнул в ответ Каменцев.
– Ты в курсе?

– Конечно, не дергайся...

– Ну, тогда все. Заболеешь - гарантирую тебе шприц с самой толстой иглой.

– Серега, да ты чего? Кончай дуться!

– Я не знаю тебя, а ты - меня. Понял? И дело тут не в обидах, а в кривотолках. Надо мной такая коса висит, что...

– Понял.

На том и расстались.

Утром, закутанный в колкий морозный туман, с опушенными инеем надстройками и башнями мачт, "Скрябин" наполнился топотом матросских ботинок, грохотом паровых лебедок, визгом выбираемых талями тросов, а затем зацокали, как торопливо пересчитываемые в блюдце медяки, звенья приспущенных якорных цепей, уползающих в чрева труб, и ожила многотонная стальная туша, задрожав от нарастающего гула парогенераторов и главных машин.

Рев мощных механизмов заполонил корабельное железо, стянул в продольном усилии заклепки борта, словно проверяя их прочность, и тут же приглох в поглощающем его сопротивлении сотен тысяч плоскостей.

Наспех сполоснув лицо, Каменцев выскочил наверх.

Нос корабля неторопливо вспарывал истлевающую ночную темень, словно оседающую в черные ровные волны залива - тягучие, как отработанное масло. В утренних сумерках на фарватере еще мерцали ходовые огни.

Присев на холодную чугунную тумбу кнехта, Каменцев завороженно вглядывался в светлеющую даль. Сердце его трепетало от ликующего чувства свободы.