Долгий миг Саундпост вперяется в нее, а затем тянется к ружью, но Клэктон подается вперед и Саундпоста останавливает.

Говорит, ружье это заряжено, негоже ему в руки всяким малолетним бестолочам попадать. Дурацкие происшествия нам ни к чему. Ни к чему, чтоб какой-нибудь дурак споткнулся о ружье.

В рябь-свете можно разглядеть, что Клэктон Саундпосту улыбается.

Ей на колени падает ружье со всей его внезапной тяжестью. Саундпост вроде как доволен собою. Клэктон бормочет что-то и вновь принимается чесаться.

Колли говорит, как прикидываешь, смогу я это ружье разобрать?.. Спорим, я…

Саундпост забирает у нее ружье. Постанывая, Уилсон встает и растирает себе колени. Тихонько подходит к корове, пристраивает ее голову к себе на руки, пальцами трет ей щеку. Как по волшебству, голова животного поникает, словно его мгновенно усыпили, думает она. Корова вздыхает и ложится.

Саундпост вскакивает. Милуй! Милуй! Как тебе это удалось?

Уилсон стоит, наполовину затененный, очерченный светом костра. Когда заговаривает, она слышит в голосе у него тьму. Говорит, этой уловке таких, как вы, не обучишь.

Первую стражу стоит она, но жалеет об этом. Будь у ночи глаза, что бы она увидела? Очертания ее сидящей фигуры. Фонарь, преданный темноте. Глаза, как слепец, вперяются в то, чего не увидеть. Думает, будь у ночи уши, услышала б она шум моего сердца? В ушах продолжает отзвучивать рассказ Клэктона о болотных мертвяках. Убитые, говорил он. Упавшие к погибели своей, пьяницы и дураки, забредшие в болотные рытвины и не выбравшиеся оттуда, язычники, затонувшие в топях, юные девицы с церемониально перерезанным горлом, брошенные богам, женщины, выкраденные у возлюбленных разбойниками и привезенные сюда, чтоб над ними зверствовать, великие воины, павшие и забытые, убитые вожди, дети, рожденные не с той рукой, или с хворым плечом, или не у той женщины, или чересчур рано без благословенья Божьего, или не с тем близнецом, увечные и немощные, забитые камнем за кустом, потерянные и забытые во всей истории, лежат там в той тьме. Болота эти полны таких мертвецов, покоятся они, выжидают, пальцы их долги и буры, ногти крученые продолжают расти тысячи лет, выжидают, чтобы выбраться наружу.

Глаза одного лишь Клэктона видны ей в проблеск-свете. А затем рот его, широко распахнутый, застывший смех, словно не смеется он вовсе, а подает знак о некой угрозе зверства, словно стал он одним из тех давних мертвых с раззявленными ртами. Уилсон рядом с ним корчится со смеху.

Колли говорит, они тебя попросту морочат – это просто шутка такая, то, что он рассказал, – будь сейчас Саунь, другое дело, но ты же знаешь правила: никакому бесу выход в обычную ночь, как теперешняя, не дозволен.

Трое эти все скудоумные, говорит она. Даже Саундпост. Гордый и скудоумный, как глупая курица, при этих его замашках. Хорошо, что он перо свое потерял. И я знаю, что ничего там нету, одно только болото. И одна скотина. Большинство еще не спит. Темнота такая же, как в Блэкмаунтин. Если вдуматься, при всех тех годах тишины на холме нам всегда было хоть бы хны.

Колли говорит, а если скотокрады придут угнать стадо, разве ж не потому вся эта охрана?

Никто не знает, что мы здесь.

Тогда зачем сторожить, зачем Клэктон лежит с ружьем на груди – вряд ли мы по тем холмам прошли незамеченными: как скотина ревет, слышно за мили.

Мы здесь, чтоб скотина не разбрелась. Вот и все. Оставь-ка голову мою в покое.

Позже она думает, может, он и прав. Болота обширны, как море во тьме. Что там старик Чарли говорил? Всегда держись того, чтоб видеть море, а если не видишь его – выбирайся из него. Она представляет себе, как могут выглядеть скотокрады. Фигуры, тихонько крадущиеся по болоту, ватага мужчин, лица скрыты под крепом. Видны лишь белки глаз. Наверняка шли бы с фонарем. Будь оно даже в миле отсюда, фонари видать будет, они ж мерцают, как звезды. Она вновь вперяется во тьму. В любом разе, шепчет она. Как они отыщут нас в этой черноте?

Я тебе скажу как, – ты только послушай, как коровы шаркают да вздыхают.

Веки у ней словно камни, уж так она устала. И вместе с тем удивительно, как остальные могут спать притом, что Клэктон чешется да храпит. Ты обязана бдеть. Ты обязана бодрствовать. Ты обязана быть готовой, если что-то случится. Воображает себе пуку в облике того Ослолицего парняги Бойда, блуждающего по болоту впотьмах. Его зловещий смех. Замышляет, какие б сыграть с ними шутки. Если идет к ним пука, фонарь не понадобится. Пука задует свечку луны, просто чтоб запутать их ко всем бесам. Она вновь вспоминает, что рассказывал Клэктон, о тех мертвых язычниках, принесенных в жертву богам. Упирается, не дает уму соскользнуть в сон. Принимается воображать себя молодой женщиной и каково это, остаться брошенной на болоте как подношенье. Воображает себя болотным мертвяком – мертвой… каково это, когда больше не можешь говорить или пошевелиться хоть как-то, не язык, а струйка-вода у тебя во рту, молчанье земли на покинутом месте сердца твоего – вкус торфа, вкус дождя, даже вкус улитки, вкус десяти тысяч дней и ночей и звук ручья в твоих волосах держит их в чистоте… сон-скольз-сон… и вот уж она поет птицам – трясогузкам и каменкам, грачам и воронам… и тут слышит – звук едва различимый, как сама мысль, слышит громче – звук других голосов, женщин, кого-то зовущих, и она сама откликается песней, похожей на крик, и лишь тогда слышит голос женщины самой ближней к ней, женщина зовет ее по имени – Грейс, поет она, Грейс, – и начинает рассказывать ей о девочке, потерявшейся на семь лет, на семь лет в глухомани, семь лет с мертвецами, где превратишься в старуху, а когда вернешься, никто не поймет, кто ты такая, – и знает она голос этой женщины, этой женщины, которая просит ее дать слово… останься сейчас со мной на семь дней и семь ночей, останься со мной вот так, и я тебя вознагражу, я спасу тебя от семи лет в адском узилище, где превратишься в старуху ты, я возвращу тебя в Блэкмаунтин, словно не минуло нисколько времени… и пытается она ответить, сказать той женщине, что останется, но слова остаются несказанными и никак не выходят у ней изо рта, и она кричит немо по-над безмолвьем земли, по-над горами и полями болотными, бо никому не услышать, бо некому слушать, и вот уж та женщина у ней за спиной, руки кладет ей на плечо, женщина говорит шепотом, и теперь ее слышно, руки дрожат у нее на плече, и голос говорит вслух… ты там не спишь, парнишка? Ты уснул на посту? И видит она котоглавую женщину. Видит мужчину с двенадцатью пальцами. Видит пуку, что сидит рядом с ней, тяжко дышит. Это Клэктон с его смрадом джина, и потом, и масляными волосами.

Она моргает ему.

Конечно ж, не сплю. Просто думаю, вот и все.

После своей стражи она изможденно падает спать, а потом и еще глубже, за пределы сна, в отмену себя, чтоб то, что есть ночь, проникнуть внутрь не могло. Когда просыпается без сновидений к первому свету дня, она как лесина, не тронутая там, где упала. Топот Уилсоновых сапог, вот что будит ее. Она буркает на него, чтоб шел нахер. Он опускается на колени и шепчет. Что-то ночью случилось. Саундпост все равно как сбесился. С ума сходит от подозрений. Говорит, нас выследили.