– Но ведь он думал, как лучше...

– Думал? А мы что ж, думать разучились?

Песцов вспомнил, как месяца полтора назад на бюро райкома они приняли решение - послать Бобрикова, заведующего отделом пропаганды, в колхоз для усиления руководства... "Ты у нас человек грамотный - пропаганда! Установки знаешь, - говорил ему Стогов.
– Вот и направляй!.." Он и направил.

– Почему ж все-таки не собрали картошку?
– спросил, помолчав, Песцов.

– Морозом сцементовало так, что две недели отходила.

– Ну, а потом, когда отошла?

– А потом она мороженой стала. Кому ж ее?..

– Хоть скоту.

– Скоту?! А платить с нее, план сдавать, как с нормальной? Не, вина не наша, вы ее сактуйте.

– Хорошо, спишем... Но корм все-таки хороший.

– А мы по ней и так свиней пасли. А что осталось - в удобрение пойдет... Вот так мы и хозяйствуем.

В этом "мы" Песцов уловил явный намек на райком, на его собственную персону...

– Меня другое удивляет... Почему же колхозники молчали?
– спросил Песцов.

– А кто их слушает? Я бригадир, за председателя оставался, меня и то не послушали.

– Ничего. Теперь вы сами хозяева. Вся власть у бригадиров будет.

– И бригадир не хозяин. Да иного бригадира к власти, как козла на огород, допускать нельзя.

– Отчего же? Ведь вы сами бригадир.

– Был бригадиром, и хватит с меня.

– Что так?

– Ничего. Вам сколько годков, тридцать с хвостиком? А мне под шестьдесят. Поработайте с мое, поковыряйте эту землю, тогда и узнаете.

Расстались они холодно. Песцов пошел к своему "газику", а Егор Иванович домой.

Хоть и сказал эти слова Егор Иванович по запальчивости, но мысль такая у него зародилась еще раньше. Давно уж он понял, что в колхозе у них не та пружина работает: и начальства много, и стараются вроде, а все вхолостую крутится. Мужик сам по себе, а земля сама по себе. А ведь мужик и земля, как жернова, должны быть впритирку. Тогда и помол будет. И задумал Егор Иванович, заплантовал на свой манер перекроить все. И слышал он, что в других местах вроде бы так делается.

К дому подошел он в сумерках, - с дороги к его воротам вел широкий и черный след гусениц. Приехали!

Сынов застал он во дворе; тракторы стояли в каретнике (догадались, черти!), а Иван и Степка возле заднего крыльца мыли руки, - мать поливала им из ковша теплую воду - пар клубился до самого карниза.

– Приехали?!
– приветствовал их Егор Иванович и первым делом прошел к тракторам. Он провел рукой по радиаторам, похлопал по капоту. Машины были еще теплыми и сухими. "Сперва их протерли, а потом уж за себя взялись, отметил Егор Иванович.
– Молодцы!"

– Ну вот тебе, батя, и тягло, - сказал старший, Иван, подходя к отцу и вытирая расшитой утиркой руки.

Поздоровались.

– Хороши?

– Кабы мне их в руки, я бы наделал делов, - сказал Егор Иванович, снова оглаживая радиаторы.

– Не зарься, батя, не то раскулачат, - крикнул от крыльца младший, Степка, рыжий чубатый здоровяк в новенькой кожанке.

– Глуп ты еще, Степа. Я сам отвел свою кобылу в колхоз. Первым.

– Стара она у тебя была. Вовремя успел отвести, а то сдохла бы.

– Небось она была подороже твоей кожанки. А ты вот отдай свою кожанку.

– Э, батя, на личную собственность руки не поднимай.

– Да перестань зубы-то скалить!
– оборвала его старуха в безрукавной стеганой душегрейке.
– Ступайте ужинать.
– Она с грохотом бросила ковш в ведро и поплыла в сени.

– И то правда, - согласился Егор Иванович.
– Проголодались, поди?
– он взял под руку безотчетно улыбающегося круглолицего, приземистого старшого, Ивана, потрепал за ворот Степку.
– Пошли, пошли! Мать, поди, все глаза проглядела, дожидаючи вас.

За стол сели всей семьей, каждый на своем месте: с торца на табуретке Егор Иванович, на широкой скамье вдоль стенки уселись братаны, далее в самом углу под божницей сноха Ирина, жена Ивана, а уж с краю, на самом отлете, елозил на скамье младший Федярка, мальчонка лет двенадцати. Свободная сторона стола оставалась за Ефимовной, - отсюда она поминутно металась к шестку, гремела чугунами, орудовала ухватом и половником. Как только появилась огромная чашка щей, в которой, по выражению Ефимовны, уходиться можно, все смолкли и стали есть. Ели не торопясь, вдумчиво, молча.