20

На другой день их отвез Лубников на дрожках верст за пятнадцать, к речке Су, - "в степя", как говорили в Переваловском.

– Вот вам и рожь. Только любоваться нечем, - сказал он и укатил.

Рожь оказалась жидкой, малорослой, с огромными черными плешинами. Надя срывала тоненькие серо-зеленые стебли и, подавая Песцову, говорила:

– Видите, как вытянулась? Это от зимы, морозная худоба.

– По-моему, от озимой ржи надо отказаться.

– Но она в плане. Вы же сами его утверждали... Заставляли...
– Надя засмеялась.

– Допустим, я лично не заставлял...

– Ну какая разница - кто именно? От вас писали, что посев озимых - это нечто новое в здешних краях. Все за новым гоняемся, да старое забываем. А вы знаете, как занимались наши предки скотоводством, ну - тысячу лет назад?

– Летом пасли скот, а зимой - в стойле... Вроде бы так, - улыбнулся Песцов.

– А мы все по-новому норовим - и беспривязное содержание и зеленый конвейер... Но, между прочим, у наших предков мясо было, а у нас его мало. Почему? Ведь все эти новшества разумны?!

– Значит, мы плохо стараемся.

– О, нет! Порой мы очень стараемся, да пропадают наши старания... Уходят, как вода в песок. Надо, чтоб они старались, колхозники. Они с землей связаны. Все дело в них. Надо сделать так, чтобы они сами хватали эти новшества. А не навязывать их.

– Послушайте, Надя, а что бы вы сделали, если б вас назначили председателем?

Она внимательно посмотрела на него и сказала с чуть заметной усмешкой:

– Во-первых, сделала бы вас заместителем. Вы человек покладистый.

– Ну что ж, я согласен, - Матвей подал ей руку.
– Похвастайтесь, чем богаты.

Надя весело улыбнулась.

– Пойдемте!

Взявшись за руки, они поднялись на пологий откос сопки, густо поросшей лещиной и высокой травой с яркими вкраплинами цветущих огненных саранок и синих касатиков. Отсюда далеко-далеко видны были синеватые холмы, распадки и поблескивающая на солнце серебристая спираль реки. Совсем крошечные лепились где-то внизу, у речного берега, бревенчатые бараки станов, а еще дальше видны были стада.

– Это наши отгонные пастбища, - сказала Надя.
– Здесь и работают и живут... Особый мир.

Возле реки, в небольшом укромной озерце, Песцов увидел огромный розовый цветок - он поднимался на высокой ножке, как журавель над водой. А под ним распластались по воде два зеленых плотных листа с чуть загнутыми краями, величиной с добрый поднос каждый. Песцов засучил штаны, снял туфли и пошел в воду. Но вода оказалась глубокой. "Ух ты, черт! Вот так болото..." Песцов погрузился по пояс, вскинув от неожиданности руки кверху. Вылез он мокрый, но счастливый:

– Лотос... наш, дальневосточный.

– У нас его зовут нелюмбией, - сказала Надя.

– Чудесно!
– Песцов положил сорванный цветок на громадный лист и подал ей, как на блюде.

Откуда-то из-за прибрежных зарослей тальника и жимолости донесся плеск воды и заразительный девичий хохот. Надя и Песцов вышли к берегу и увидели стайку купающихся доярок.

– Надюша, в воду! Девочки, хватайте ее!
– закричали со всех сторон, но, увидев Матвея, на мгновение смолкли, придирчиво разглядывая его.

Наконец одна, маленькая, конопатая девчушка, находившаяся ближе всех к Песцову, разглядев его мокрые брюки, закричала:

– Девочки, а будущий председатель-то ухажеристый!

– И храбрый, - заметила другая, - штанов не побоялся замочить.

– Черт знает что, - смущенно пробормотал Песцов, оглядывая свои брюки.

– А вы не обращайте на них внимания, - сказала Надя.
– Давайте купаться.

Она непринужденно сняла через голову кофточку, потом расстегнула юбку и не опустила, а как-то вылезла из нее, вышагнула... Вместе с этой кофточкой, с юбкой куда-то исчезла и ее худоба. И вся она стояла ослепительно-белой в черном купальнике; и длинные ноги ее, неожиданно сильные в бедрах, и открытая гладкая спина, и плечи, и шея - все теперь выглядело совершенно иным, волнующим. Песцов опустил глаза и тяжело засопел, развязывая шнурок.

– Что же вы? Скорее!
– нетерпеливо покрикивала она, стоя возле самой воды.

Наконец Песцов разделся и в трусах, длиннорукий, поджарый, как волк, побежал за Надей.

В воде на него тотчас налетели со всех сторон девчата с визгом и хохотом и начали обдавать его тучей брызг. Он неуклюже отмахивался, наконец вырвался из кольца и поплыл на глубину, шумно отфыркиваясь.

Купались долго. Потом побывали в стаде, заходили на станы, пили холодное, поднятое со дна реки молоко.

Возвращались поздно. Молоковоз подбросил их под самое село, до протоки. Извилистая тропинка, раздвигая высокие, кустистые заросли пырея и мятлика, привела их к переходу. Через протоку было перекинуто неошкуренное бревно ильма. У невысокого, но крутого берега Матвей с Надей остановились.