Она стояла перед ним, потупившись, и твердила каким-то чужим голосом:

– Не надо... Не надо, Матвей Ильич.

– Но почему? Я не могу без тебя...

– За нами же следят.

– Ну и черт с ними! Хочешь, я останусь у тебя?

– Это может плохо кончиться.

– Надя, но я люблю тебя!
– Он обнял ее и стал целовать.

– О боже!
– и она сама, жадно целуя его, глядя на него с испугом и тревогой, шептала: - Мы сумасшедшие... сумасшедшие.

– Милая, славная моя!

– Уходи... Не мучай меня.

– Хорошо... Я уйду.

Они вышли в сени. Надя долго в темноте не могла нащупать щеколду. Они стояли рядом, и Матвей слышал, как она часто и тяжело дышит. Он поймал ее за руку, потом обнял за талию и поцеловал.

– Завтра я приду к тебе... И навсегда! Слышишь?
– прошептал он.

Она крепко стиснула его руку, и он почувствовал, как левая щека его увлажнилась. Она плакала; губы ее были вялые и холодные, и вся она мелко дрожала, как от озноба.

Спрыгивая с крыльца, Песцов услышал, как затрещал плетень, потом мелькнули две тени от палисадника к сараю. И долго еще, удаляясь, гулко топали сапоги в ночной тишине.

24

Песцов оказался временно за председателя. Волгин уехал в район покупать горючее и запасные части к тракторам и оставил за себя хозяйствовать не Семакова, как делал обычно, а Песцова.

– Приноравливайся, - говорил он на прощание.
– А то сразу-то невдомек чего будет. Хозяйство - воз тяжелый, тянуть его надо исподволь, а не рывками. Иначе холку набьешь.

– Волгин на попятную пошел, натурально. Сам уступает место Песцову, - с едкой усмешкой жаловался Круглов.

– Это еще ничего, ничего, - утешал его Семаков.
– Погоди маленько. Узнаем, что думает Стогов. Волгин заедет к нему, посоветуется. А я донесение в райком отправил. Все описал, все его антиколхозные умыслы. Ничего, ничего. Пусть пока хозяйствует, а мы поглядим.

Внешне Семаков ничем не выказывал своей неприязни к Песцову. Он был с ним вежлив и даже советовался:

– Матвей Ильич, что нам делать с Иваном Черноземовым? На его поле ячмень подошел... Жать пора. А он не берет к себе третьего комбайнера.

– Как это - не берет?

– Очень просто, вдвоем с Лесиным, говорит, справлюсь. А Петра Бутусова мне не надо.

– Ничего не понимаю.

– За звеном Черноземова мы закрепили кроме кукурузы поле ячменя. На Косачевском мысу. Слыхали?

– Ну?!

– Договор с ним подписали. Вот он и надеется премиальные получить. Ну и понятное дело - поделиться с Бутусовым не хочет.

– Так пошлите того, с кем он хочет работать.

– Матвей Ильич, правлению некогда устраивать любовные сделки меж колхозниками.

– Ладно. Я завтра съезжу на Косачевский мыс. Разберусь с этим Черноземовым.

Ячмень на Косачевском мысу подошел как-то неожиданно, в разгар сенокоса. "За усы он тянет ячмень-то, что ли? Иль колдует?!
– удивлялся Волгин.
– Дней на десять раньше срока поспел".

Накануне жатвы Иван Черноземов долго не ложился. Еще с вечера перегнал он свой комбайн в поле; бочку горючего про запас схоронил - в глинистом обрывчике нишу выкопал, свежей травой укрыл бочку, землей присыпал, чтоб воспарения не было.

А потом до вторых петухов просидел с Лесиным на завалинке.

– Эх, сосед, теперь мы как двинем, так уж двинем!
– говорил Черноземов, опираясь на колени руками, и, глядя в землю, крутил головой.

– А я тяги на своем комбайне переклепал, - ласково улыбаясь, сказал Лесин.
– Один убирать буду, без копнильщика. Мне тоже нахлебник не нужен.

– Егор Иванович Батман не то что тяги, ножи переклепал. Вот так, нормально - пшеницу жать, а эдак вот повернет, горбылем кверху - под сою получается. Наземь ножи-то кладет, чтоб ни один бобик не остался несрезанным.

– Тот универсал!

– Ах, сосед! Дожили мы до настоящего дела. Я ведь, по секрету сказать, из председателей колхоза сбежал.

– Когда же?

– А в тридцать пятом году! Я лют был до работы. Первым в селе технику освоил - и тракторы и комбайны. Меня и выдвинули в председатели. Ладно, работаю. И вот присылают мне с первесны указ из рика - засеять поле под ольхами гречихой. Место низменное - болота рядом, туманом обдает. А гречиха тепло любит. Какая там гречиха вырастет?! Но мне звонят - сей, и больше ничего! Я сам-то пензяк. У нас гречихи на всю страну славились. А может, и во всем мире лучших не было. Культура эта тонкая. Помню, как мы с отцом ее сеяли. Бывало, чуть засереет небо, а мы уж на загоне. Гречиху до солнца надо посеять, а по росе запахать... И того мало. Отец, бывало, снимет штаны, сядет голым задом на землю и скажет: "Ванятка, садись, покурим". Вот мы и сидим на земле-то, курим. Ждем - чего она скажет? Переглядываемся... Отец встанет, отряхнется: "Рано ишшо, Ванятка. Поехали домой. Земля холодновата". А тут звонят по телефону: сей, да и только! Ладно, говорю, посеем. Написал я им сводку: мол, посеяли гречиху. И отправил, - отвяжитесь, думаю. А посеял гречиху только недели через две, да и то в другом месте. И что ж ты думаешь? Приходит ко мне эдакой косой дьявол - Яшка Сизов - и говорит: "Иван, дай-ка мне подводу на базар съездить?" - "Ты что, в уме? В разгар посевной и за двадцать верст на базар! И не проси!" - "Кабы пожалеть не пришлось! Что-то ты самовольничаешь, Иван? Все без правления норовишь... Гречиху не посеял, а сводку дал..." - "Ступай, я не из пугливых!.." Донес ведь, стервец! И вот ко мне нагрянул сам председатель рика на пару с каким-то полувоенным. В тарантасе, на тугих вожжах! "Садись! Поехали к ольхам". Подъезжаем. "Где гречиха?", "Когда посеял?", "Ах, два дня назад?! Займись!" - сказал он этому полувоенному да уехал. Тот и спрашивает меня очень даже вежливо: "Как же вы, дорогой товарищ, решились на такой шаг? Директиву рика не выполнили?" Я ему пытаюсь объяснить, что гречиха тепло любит, а он мне: "Не возражаю. Но почему вы директиву не выполнили?" - "Вы крестьянством занимались?" - спрашиваю. "Никогда в жизни".
– "Откуда вы, извиняюсь?" "А с Красной улицы".
– "Понятно".
– "Ну, раз вам понятно, тогда зайдите завтра к нам. Один придете, раз вы такой понятливый". И просидел я у них две недели. На мое счастье, вся гречиха, посеянная другими по холоду, пропала. А моя как на опаре поднялась. Меня и выпустили. "Извините, говорят, производственная ошибка. Можете работать". Я на другой же день собрал свои манатки и уехал вместе с женой и ребенком.