Нет, решил Джулио, когда народ рушит все устои, когда его вожди, безумствуя, гильотинируют друг друга, порядок может быть установлен только извне — новым тираном. Прав англичанин Гоббс [45] в своем «Левиафане». Гоббс жил во времена английской революции и хорошо понимал ее движущие силы.

Сам того не заметив, Веноза направился к Театральному кафе. Там он встретит немало людей, входящих в так называемую французскую партию [46] . Нарастание революционного террора заставило их несколько приумолкнуть, но теперь они наверняка воспрянут духом. Странно, подумал граф, получается, что у него больше друзей во французской партии, нежели в австрийской, в которую он входит. Может быть, Францию поддерживают более современные люди? К сожалению, стремление быть современным нередко соседствует с наивностью.

Веноза вошел в кафе. В большом зале он сразу же увидел столик, за которым сидели Пьетро Москати, Пьермарини и Мельци д’Эрил. Вот, подумал он, и доказательство. Даже старый Мельци составляет компанию такой горячей голове, как Москати. Он подошел к ним и услышал, что разговор идет о болезни Чезаре Беккарии [47] .

— Присаживайтесь, Веноза, — предложил Мельци д’Эрил. — Похоже, Чезаре серьезно болен. В последние годы он сильно сдал. К тому же эти неприятности с его дочерью…

Графу очень импонировал Мельци д’Эрил. Высокий, худощавый, он отличался удивительным изяществом жестов и движений, сочетал в себе тонкий ум, необыкновенную честность и — что встречалось еще реже — поразительный талант дипломата.

Поздоровавшись с друзьями, Веноза направился к другому столику, за которым сидели банкиры Карло Биньями и Карло Чани с двумя дамами. Джулио подошел к ним, улыбаясь. Они говорили об изнасилованиях, которые вот уже пятнадцать лет потрясали Милан. Но совершались ли на самом деле такие преступления, или это были только слухи? Дамы не сомневались — да, изнасилования совершались.

— Это дело группы подростков, — сказала одна из них, — они нападают и насилуют женщин, а потом угрожают жуткой местью, если те вздумают заявить в полицию. Вот почему все молчат — из страха.

К ним подошел адвокат Корбетта.

— Ну-ну, синьора, ведь нет никаких доказательств. Ни одного заявления! Представляете, ни одного! И знали бы, сколько в Милане мистификаторов. Джентльмены, которые в пух и прах проигрались и хотят скрыть это, уверяют, будто их ограбили, а девушки, потерявшие честь в постели какого-нибудь знакомого, потом защищаются, придумывая, будто их изнасиловали.

— Да вы просто-напросто циник! — возмутилась дама.

Джулио слушал их и думал, что какая-то доля истины в подобных слухах все-таки есть. Он помнит, как еще в 1778 году, когда открывался театр «Ла Скала» в присутствии августейшей семьи, шеф полиции позаботился об исключительных мерах безопасности.

Веноза сел за отдельный столик. Он мог бы пройти в игорный зал, сразиться в карты или отправиться в игорный салон театра «Ла Скала», но ему почему-то не хотелось. С ним происходила какая-то странная перемена, странное внутреннее преображение. Он прекрасно сознавал происходящее, хотя и не представлял, к чему все это приведет. Такое случалось с ним и прежде. Обычно перемене предшествовал длительный промежуток апатии, прерываемой внезапными интуитивными предчувствиями. Как и в тот раз, когда Аппиани, восторженно описывая ему портрет Арианны, набросал легкий эскиз. Он испытал тогда удивительное, глубокое волнение, заставившее его помчаться в Неаполь на переговоры с этим священником и взять на себя столь необычное обязательство — подыскать мужа красавице, купающейся в деньгах.

Он еще не думал, кто бы мог оказаться счастливчиком, хотя Сер-пьери, к примеру, вполне подошел бы на эту роль. Молод, красив, с покладистым характером, к тому же очень нуждается в деньгах.

Официант принес ему вина.

Граф продолжал размышлять о женихе для Арианны. Что-то здесь явно не складывалось. У него даже испортилось настроение. А почему, собственно, ему не приберечь эту невероятную красавицу для себя? Почему бы не сделать ее любовницей? Но как быть с обязательством, данным священнику? Нет, он человек слова. Определенно, его мысли движутся в неверном направлении. Впрочем, в поисках важного решения мысли его обычно бродили словно впотьмах. Очевидно, и на сей раз нужно ждать озарения. И пока ничего не предпринимать.

Внимание графа привлек какой-то шум у входа. Он обернулся. В дверях, покачиваясь, выпятив грудь, стоял Аппиани. Он был пьян. Художник всегда одевался довольно небрежно, а сегодня выглядел особенно неряшливым; на голове шляпа с огромными полями, пальто желто-зеленого цвета, жилет в желтую полоску и белые носки. Две стройные, ярко накрашенные девушки повисли на нем с двух сторон.

Джулио улыбнулся, увидев, как Аппиани неуклюже продвигается по залу в поисках подходящего столика, останавливаясь на каждом шагу поздороваться, потому что нет в Милане человека, который не знал бы его. Граф ничем не выдал свое присутствие. Если Аппиани ищет его — найдет.

Аппиани наконец выбрал столик, велел официанту принести бокал подогретого крюшона с апельсиновой корочкой, добавив в него сахара и немного водки. Девицы, сопровождавшие его, посмеивались над его смешными, неловкими движениями, когда он объяснялся с официантом. Аппиани еще о чем-то спросил его, и тот вместо ответа указал на Джулио. Аппиани поднялся, гордо откинув волосы со лба.

— Мне нужно закончить одно дело, — бросил он девушкам. — Ведите себя прилично в мое отсутствие.

Девицы засмеялись.