Он проклинал каждую встречную машину и, наконец, остановился перед крошечным белым домиком, похожим на коттедж. Витражи украшали окна, с карнизов свисали радужные ветровики, а клумбы охраняли газонные гномы. Это был тот тип дома, который заставлял Уоррена представлять себе седовласую бабушку в очках, которая проводила время за вязанием салфеток и выпечкой шоколадного печенья. Вместо этого в доме жил татуированный, бородатый, двухсотфунтовый, разъезжающий на «Харлее», дипломированный медбрат. А вязание и печенье? Эта фраза попала в точку.

– И-иесус, - сказал Чарли, открывая дверь. Он произнес это так, как произнес бы человек, говорящий по-испански, что для Уоррена всегда звучало как «Привет, Зевс!» - Что, черт возьми, здесь произошло?

Уоррен наполовину втащил, наполовину понес Сьюзи внутрь.

– Небольшая стычка с одним из лучших полицейских.

– Черт. Отведи ее в смотровую.

«Смотровой кабинет» представлял собой крошечную свободную спальню, предназначенную именно для таких случаев. Чарли работал неполный рабочий день в учреждении неотложной помощи, хотя благодаря значительному наследству ему вообще не нужно было работать. Но помимо мотоциклов, татуировок и декоративно-прикладного искусства, его настоящей страстью было просто помогать людям, которые в этом нуждались. У него был постоянный приток малоимущих соседей, многие из них находились в стране нелегально, которые обращались к нему за медицинской помощью.

Он не всегда мог им помочь, но когда мог, они знали, что это делается бесплатно и без лишних вопросов.

Уоррен предоставил им самим разбираться. Чарли не нуждался в его помощи. Уоррен бы только мешал. Вместо этого он принялся расхаживать по гостиной Чарли. Она была полной противоположностью дому Уоррена, украшенной всевозможными поделками. Вышитые крестиком подушки, стеганые покрывала и салфетки, связанные крючком. Чарли перепробовала почти все виды рукоделия, по крайней мере, по одному разу.

Через десять минут у Уоррена зазвонил телефон. На этот раз это была Кэнди.

– Уоррен? С ней все в порядке?

– С ней все будет в порядке, но я не думаю, что она выйдет на работу в эти выходные.

– Это будет больно. Она едва сводит концы с концами, заплатив за обучение.

– Ты с Джеком?

– Да. Он вдоволь наплакался, но в конце концов уснул за просмотром телевизора.

– Хорошо.
– Он несколько раз проделывал то же самое после очередного приступа гнева своего отца.
– Она не позволила мне отвезти ее в больницу.

– Тогда где же ты?

– У меня есть друг.

– Полицейский?

– Нет. Другой.

Она издала тихий звук, который мог бы сойти за смешок.

– У тебя, кажется, странный круг друзей.

– Думаю, да.

– Этот сукин сын убьет ее в один прекрасный день.
– Голос Кэнди сорвался.
– Если только кто-нибудь ничего не предпримет.

Уоррен сжал челюсти, размышляя.

– Только если она попросит меня об этом.

– Тогда заставь ее попросить.

***

В конце концов, Кэнди не нужно было ничего говорить. Все дело было в мыслях о Джеке.

Уоррен не мог сосчитать, сколько раз он прятался в ванной, кладовой или шкафу в спальне во время ссор родителей. С криками он мог справиться. Именно эти глухие удары заставляли его холодеть до глубины души. Именно эти зловещие удары и треск после того, как крики прекращались, заставляли его забиваться в угол и закрывать уши руками, чтобы заглушить звук.

В раннем подростковом возрасте он пытался защитить ее, но сам терпел побои. Но когда он подрос, побои прекратились. Его родители все еще время от времени ссорились, но насилие пошло на убыль. К тому моменту пьянство его отца стало постоянным, и Уоррен по глупости предположил, что старик с возрастом смягчился или что, возможно, его мать научилась улаживать споры до того, как они переросли в насилие. После окончания школы он предложил ей остаться в Каспере, но она уговорила его потратить деньги, которые ее родители отложили для него, на учебу в университете Вайоминга.

Оказавшись там, он с легкостью забыл о доме. Неожиданно появились школьные задания, которые оказались сложнее, чем ожидал Уоррен. Появился футбол. Уоррен не был звездой, но одного его роста было достаточно, чтобы занять место нападающего. И были вечеринки. Он никогда особо не увлекался наркотиками или алкоголем, по крайней мере, после того, как увидел, что они делают с людьми, но вечеринки означали секс, а этого у Уоррена было предостаточно. Тогда для него не имело большого значения, мужчина это или женщина. Все, что имело значение, это желание, а у него была своя доля партнеров. Он оставался в школе на каникулы, а лето проводил в Денвере, работая на своего дядю. Зачем возвращаться домой? Зачем возвращаться в этот дерьмовый маленький домик, где всегда воняло несвежим пивом и травкой? На каждый телефонный звонок мать уверяла его, что с ней все в порядке. Все было замечательно. Его отец вел себя хорошо.

Конечно, все это было ложью. Позже, после ее смерти, он понял, что избиения прекратились только в подростковом возрасте, потому что Уоррен стал таким большим. Но как только он ушел, драки возобновились. Коронер сообщил, что обнаружил многочисленные синяки на теле его матери. Уоррен мог бы жаловаться до посинения, что знает, кто наставил их ей, но все это было лишь слова. Уоррен жаждал справедливости, но даже если его отец довел ее до смерти, на самом деле он ее не убивал. Уоррену казалось, что это вопрос простой семантики, но закон основывался на этом различии. Обвинения так и не были предъявлены, потому что формально ни один закон не был нарушен.