Я вытащил права и положил между нами. То, что убедило жадного чёрного ростовщика, помогло поверить и ей. И имя, и отчество, и фамилия, и город, где мне их выдали выдали.

— Так же не бывает… Так даже случайно не могло произойти, — слёзы нашли-таки лазейку между густыми пушистыми ресницами и потекли по щекам. Будь на них тушь — Алиса уже была бы похожа сейчас на Пьеро или Брендона Ли в фильме «Ворон».

— Случайности не случайны, — повторил я фразу Дуба, которую так удачно вспомнил Алексеич. Поднялся, обошёл стол и обнял сестру за плечи. Она вцепилась в мои руки так, будто тонула или падала с самолёта — судорожно, изо всех сил. И разрыдалась, горько и страшно. Перестав, видимо, держать спину.

Я гладил по плечу её, а казалось, что сам себя. Прощая себе слабость. Возвращая к жизни. Разрешая заново ненавидеть. И любить.

Мы пили чай. В до отвращения пустом и чистом холодильнике нашлась банка засахаренного варенья. Кажется, крыжовенного, но не поручусь — могло быть и из ревеня, и из кабачков. Кроме вкуса сахарного сиропа не чувствовалось ничего. Говорили о том, во сколько сестра оценивала пыльные книги и мебель, во сколько — здоровье сына, и что ей мешало покинуть эти Белые Берега, которые на проверку оказались какими угодно, только не белыми. Миновали препятствие «как же я могу бросить дело всей жизни мамы», сойдясь на том, что главные дела всей маминой жизни сейчас точно не за ленточкой «Закрыто» на втором этаже Дома быта, а здесь, на этой кухне: одно утирает слёзы на табуретке, а второе жуёт ухо Чебурашки в ящике на подоконнике.

Говорили о том, что книги в посёлке точно никому не нужны. Кроме, пожалуй, того же Зураба. Он их, скорее всего, отвезёт в Брянск или даже в Орёл — смотря где за макулатуру дадут больше. Предварительно облив водой, чтобы тяжелее весили. А квартиру сможет выкупить тот самый Артур — про него вспомнила Алиса. Он считался в городе вторым по оборотистости, после Зураба, ездил на BMW и был завидным женихом. Но после того, как Сашка настучал его головой об его же машину, к сестре интерес утратил полностью. Меня это вполне устраивало. И с незнакомым пропавшим парнем я почувствовал неожиданно тёплую родственную связь.

Говорили и про дальнюю родню по материнской линии. Была какая-то бабушка в деревне Осиновые Дворики, где Алиса провела два лета в очень раннем детстве. Но старушка умерла примерно лет пятнадцать назад, а дом поделили соседи, выдав Тамаре какие-то деньги. Был дядька, память о котором будто вспышкой озарила лицо сестры. Она, как сказала сама, и не подозревала, что у неё есть какой-то дядя, образ которого будто начисто стёрся. Но каждый его визит в дом бабушки вспоминался, как праздник и счастье, сродни Новому году и Дню рождения. Трижды она видела его, но лица вспомнить не могла, как ни старалась. Звали его Сергеем, у него были волнистые тёмные волосы с сединой, большие очки, шершавые твёрдые руки и колючая щетина. Я не стал говорить, что по этим приметам найти кого-то в деревне не составляет проблем — под описание подойдёт каждый первый дед. А вот то, как дёрнулось Пятно у неё в груди при воспоминании забытого дядьки — насторожило. Как и свет, что, казалось, в самом деле вспыхнул на крошечной кухоньке при этом. И то, что при упоминании названия деревеньки внутри прозвучал далёкий голос Алексеича, сказав: «Да!». Но тут заплакал Павлик.

Я уже понял, что на обычного годовасика он похож был слабо. И что чаще кричал, выматывая себя и мать до последней крайности. Но тут что-то пошло совсем не так. На лбу, висках и шее ребёнка вздулись и посинели вены. Крик вылетал хриплым, каким-то рычащим, а воздух на вдохе проходил в горло с отвратительным сипением, бульканьем и судорогами. Мать прижала ему руки, потому что тонкие, почти прозрачные пальчики стали впиваться в шею, будто пытаясь разорвать или хотя бы расцарапать её. Чтобы выпустить то, что перехватывало горло и давило на лёгкие под рёбрами. То, что не видела Алиса, но до отвращения отчётливо видел я.

— Положи его на стол, — голос снова не принадлежал мне. Даже близко похож не был. Хотя в том, что я сказал это вслух, уверенности тоже не было никакой. Но сестра быстро сдвинула на край, к стене, чашки и банку со старым невкусным вареньем и перекинула на стол заходящегося в хрипах малыша.

Я положил руки ему на живот и отметил, как дёрнулось Пятно внутри. Будто получив удар током. Или обжёгшись. Поднимая ладони выше, со страхом и опасливым недоверием почувствовал, что пальцы словно горят. Даже ногти заломило, как бывает, когда промороженные на улице зимой руки дома сдуру суёшь под кран с горячей водой. Тьма внутри билась, поднимаясь ближе к горлу. Отползая от ладоней. Павлик захлёбывался, и уже, кажется, не плачем. Алиса смотрела на меня сумасшедшими, белыми от ужаса, глазами. А я продолжал вести ладони вверх по маленькому тельцу, что ходило под ними ходуном. И когда изо рта у него показались первые тонкие ростки-побеги — не удивился.

Левую руку положил трясшемуся в судорогах ребёнку на голову. Ему, кажется, стало полегче. Правая была почти возле шеи, когда Павлика начало тошнить. Я рывком подвинул его к краю стола, повернув на бок. И изо рта годовалого малыша на пол, в подставленное невесть когда Алисой бежевое эмалированное ведро, хлынула чёрно-серая слизь. Слипаясь в комки и сразу же начиная тянуть проклятые усы наверх. Они, оскальзываясь, обрываясь, не давали пакости подняться.

— Алиса, есть в доме спирт, бензин, керосин? — теперь мой голос звучал нервно. В контексте бесновавшейся в ведре дряни — не удивительно.

— За-зачем? — еле выговорила она трясущимися губами. Да там и вся челюсть плясала.

— Это надо сжечь, быстрее.

Она выскочила за открытую дверь, оставив меня в кухне одного. Если не считать затихшего Павлика, у которого на глазах пропадали синие вены на лице и шейке. И Пятна, что по-прежнему силилось взобраться по скользким стенкам. И, кажется, начинало пухнуть, увеличиваясь в размерах. Как там дядя Митя говорил — спорами плюётся? Придерживая левой рукой на столе ребёнка, дотянулся до чуть приоткрытого ящика, откуда выглядывала белая ручка пластикового пакета. Натянул его на ведро сверху. В это время влетела Алиса, протянув мне три предмета, которые в этой квартире, вероятно, смотрелись вполне гармонично, но вот в моей картине современного мира отклика не находили совершенно. Только в разделе «раритеты». Бутылка традиционной «водочной» формы с полувыцветшей этикеткой «Ацетон технический», будто на печатной машинке отпечатанной. Аэрозольный баллон с тремя какими-то барышнями на картинке и надписью «Прелесть». И рулон туалетной бумаги. Серой, жесткой, как наждак, без намёков на перфорацию или втулку.