А Панночка лежит мертвый на заброшенной стоянке, и испуганный матерящийся конюх роет ему могилу в полной камней земле.

— Мы хотели съехаться весной, чтобы не перетаскивать шмотки по морозу. Но весна так и не наступила, все стало как-то непонятно, я думала, может, вообще уедем, зачем возиться… В общем, до переезда так и не дошло. А потом… — она вдруг замолкает, закидывает руку за спину и остервенело скребет между лопатками. Под ее ногтями на футболке проступает влажное пятно. — Никогда не была аллергиком, а здесь прям хочется шкуру с себя содрать, — говорит Ася. — Наверное, какие-то цветы.

— Запросто, — соглашаюсь я и замолкаю. Я не хочу говорить про аллергию, и Ася понимающе усмехается.

— Знаешь, я никогда не была заметной, — говорит она. — Если бы он не споткнулся об меня там, на лестничной площадке… Мир не ловил меня, понимаешь? Я Неуловимый Джо. Мне приходилось самой за него цепляться. Я себя в него вговаривала, — она осекается, с подозрением взглядывает на меня. — Наверное, я кажусь тебе чокнутой.

Ну да, вот только сейчас, мысленно усмехаюсь я. Машу рукой:

— Не больше, чем раньше, — и Ася издает короткий смешок.

— Ладно. В общем, весна все не наступала. Я знала, что это надолго, может, вообще навсегда. А с виду все было как раньше, с виду ничего не менялось, и только слова… Я же корректор, я говорила? Как будто что-то можно исправить! И в какой-то момент я поняла, что слова потеряли смысл. Они просто ничего не стоят и ничего не меняют. Годятся только передавать информацию, и то… Да, нет, не знаю. Дерево — кедр, птица — гамаюн, смерть неизбежна, какая глупость. Я поняла, что с каждым словом либо вру, либо остаюсь непонятой, и все, что я могу сказать, — бессмысленно. И, наверное, я просто устала, но решила, что ускользать не так уж и плохо. Выскользнуть из всего этого вместо того, чтобы цепляться. — Она отвлекается, чтобы оттащить Суйлу от особенно вкусных побегов маральего корня. Изо всех сил тянет повод, лупит пятками, и ноги смешно отлетают от конских боков, как нелепые крылья. Суйла делает пару крошечных шажков, не вынимая морды из травы, пригибая ее к самому плечу в попытке урвать еще.

— Чомбур, чомбур, — рассеянно подсказываю я, но Суйла уже ухватил все, что хотел, и шагает дальше.

— Газонокосилка несчастная, — бормочет Ася и, закусив губу, снова тянет повод, вытаскивая голову Суйлы из-под его копыт.

— Так что там про выскользнуть? — напоминаю я, когда она наконец справляется.

— А, это… — спохватывается Ася. — Знаешь, он — Панночка — долго никак не реагировал, и я думала: хорошо, все исчезает, растворяется в тишине, и скоро я просто выскочу из всего, гладко так, как косточка из черешни, и наконец смогу замолчать совсем. Но оказалось, что он ничего не решал, просто не заметил. А когда понял, его прямо заело. Он как будто хотел вынуть из меня все, что я зажала за это время. Никак не мог успокоиться, все говорил, что я отгораживаюсь, что порчу отношения, в общем, все, что обычно и говорят, и это было так бессмысленно. Он все колупал и колупал меня, говорил, что ради отношений мы должны разговаривать, что беспокоится о моем состоянии… Развеселить меня пытался! — выкрикивает она, как выплевывает. — И в конце концов доколупал. Я сказала, что он идиот, что достал меня, что в гробу я видела его беспокойство вместе с заботой. А он сказал — в гробу так в гробу, после таких слов я для него умерла.

— Да уж, отлично поговорили.

— Я тоже так подумала. И ушла.

— Понятно, — осторожно говорю я. Вот здесь все обычно и начинается. — И тут он резко передумал, да?

— Ага. Сказал, что простит меня, если я вернусь. Что любит меня, не может без меня…

— Знакомая песня. И ты…

— …сказала, что нет уж. Умерла так умерла.

Я фыркаю, и Ася нехорошо улыбается.

— А он сказал, что так меня любит, что готов отправиться на тот свет, лишь бы вернуть.

— Охренеть Орфеюшка, — вырывается у меня. Ася замирает, глядя на меня огромными почерневшими глазами. Она странно подрагивает, и я успеваю встревожиться, но тут она оседает в седле, как смятое тесто, и заходится таким хохотом, что Суйла нервно крутит ушами. Ася трясется и тоненько всхлипывает. Едва одолевая спазмы, сипит:

— У него… слуха… нет…

Тут я тоже закатываюсь.

— Ну, значит, сюда не пролезет… — выдавливаю я.

Ася, завалившись коню на шею, бессильно машет на меня рукой: перестань, ну перестань. Выпрямляется, делает несколько глубоких вдохов-выдохов. В слезящихся глазах еще прыгают смешинки, нижние веки дрожат, подрагивают губы, но она уже успокоилась.

— В общем, после этого я купила путевку сюда, буквально за пять дней до отъезда, впрыгнула в последний вагон. Из принципа искала такое, что точно понравится только мне.

— Ну и правильно сделала, — я все еще улыбаюсь, но мне больше не смешно. Перед глазами стоит мертвый Панночка, приваленный к дереву в Аккае. Я вспоминаю, что жертвой в итоге оказался он, и это злит. Я не хочу сочувствовать ему. — Говоришь, он хороший человек, а сама аж в тайге пыталась спрятаться…

Ася резко натягивает повод, и я удивленно оглядываюсь.

— С чего ты взяла, что я пряталась от него? — холодно спрашивает она. Ее глаза сузились, верхняя губа подергивается, едва не приподнимаясь в оскале. — Думаешь, я не смогла справиться с бывшим и побежала убиваться в лес?

— Но…

— То, что я женщина, еще не значит, что моя жизнь вертится на хую! — рявкает Ася и вдруг яростно визжит: — Да хватит жрать!

Она замахивается чомбуром с такой свирепостью, что Суйла, вздернув морду, выпрыгивает вперед. Асю отбрасывает в седле, на ее искаженное гневом лицо ложится мгновенная тень страха. В эту секунду я вижу ту, которая размозжила камнем голову своего бывшего, и в эту секунду убийство Панночки для меня реальнее, чем когда мы с Санькой тащили под дождем его тело. Такая Ася пугает, но мне нельзя бояться.