Черенок тополя долго не приживался, а потом все же пустил побеги и сейчас выглядел высоким, стройным деревцом.

Но что это делает Петька около его друга тополя?

Санька вгляделся и побежал к деревцу. Петька уже успел вскопать метра полтора коншаковской усадьбы и теперь, дойдя до тополя, перерубал заступом его корни.

— Ты… ты что это?! — задохнулся Санька.

— Ничто ему… дерево живучее… — фыркнул Петька. — Все равно на огороде у вас один репей вырастет.

Этого уж Санька стерпеть не мог. Он выхватил у Петьки заступ и, размахнувшись, забросил его в крапиву.

— Вон! Вон с нашей усадьбы!

Но Петька «вон» не пошел, а, изловчившись, схватил Санькин заступ. Санька бросился отнимать, и мальчишки покатились по вскопанной, рыхлой земле.

Из изб выбежали Евдокия с Катериной и растащили сцепившихся приятелей.

Узнав, что ссора произошла из-за тополя и усадьбы, Катерина невольно рассмеялась:

— Глупый! Да пусть копают на здоровье. Такие уж у них руки загребущие, глаза завидущие… Не об огороде у меня сейчас думка, Саня. — Она посмотрела в поле на черные квадраты колхозной вспаханной земли — Вот она, надежда наша, крепость каменная…

Но Санька все же решил, что не позволит Девяткиным хозяйничать у них на усадьбе, и упрямо продолжал копать огород. Потом он поправил завалившуюся изгородь вокруг усадьбы, сложил в аккуратную поленницу лежавшие грудой дрова, перебрал шаткие, скрипучие ступеньки у крыльца.

По вечерам Санька старался ложиться спать последним. Выходил на улицу, осматривал, не забыты ли на крыльце веревка или ведро, проверял, плотно ли закрыты ворота, надежен ли засов у калитки.

Когда Никитка с Феней начинали возню в доме или ссорились, Санька строго на них прикрикивал:

— Совсем избаловались, маломощные! Вот я вас приберу к рукам!

А как-то раз за обедом звонко щелкнул Никитку по лбу ложкой, когда тот прежде времени начал вылавливать из миски куски мяса:

— Куда гонишь спозаранку? Сигнала жди. — И, выдержав паузу, постучал о край миски и объявил: — Теперь можно.

После школы Санька редко задерживался на улице, сразу же бежал домой.

— Домоседом стал, Коншак, — упрекал его Петька: — все кости на печке прогреваешь.

— Тебе что! Из школы пришел, щей навернул и болтай болты хоть до утра! — сердился Санька. — А у меня дом на шее. За всем присмотр нужен.

За этими новыми делами и заботами школа стала отодвигаться назад. Возвращаясь домой, Санька на скорую руку готовил уроки, а порою и совсем не раскрывал учебников, хотя никогда учение не было ему в тягость. Науки давались Саньке легко, он жадно глотал книги, любил опережать в знаниях товарищей, и если что мешало ему, так это нетерпение. Мальчику всегда хотелось знать заранее, что же завтра расскажут учителя, какую новую страницу откроют перед ним. Это было, как в раннем детстве, когда Санька, совсем еще малыш, в жаркий летний полдень ушел от своего дома, чтобы посмотреть, что же там, за околицей деревни. А от околицы потянуло к реке, от реки — к пригорку. И Санька брел и брел, пока отец не догнал его и не принес на руках домой.

Теперь же Санька все реже и реже радовал учителей ясными и твердыми ответами, и те никак не могли понять, что случилось с мальчиком.

Правда, первая двойка, которую получил Санька, наполнила его жгучим стыдом.

— Печально, Коншаков! Садись. Очень печально, — со вздохом сказала Надежда Петровна. — А впрочем, обожди. Попробуем выяснить, в чем тут первопричина.

Кроша мел и шмыгая носом, Санька тут же, на скорую руку, придумал «первопричину»: мол, мать у него целый день в поле, а он и за домом следит и огород копает.

— Правильно, правильно! — поддержали Саньку дружки. — Хозяйство у него большое, едоков много, и корзинки плести надо…

После школы Санька направился к матери на делянку.

В поле шел сев. Земля, точно гребнем, была расчесана зубьями борон.

На краю Старой Пустоши, где лежала делянка Катерины, Санька заметил Захара Векшина. Лукошко, точно огромная спелая тыква, висело у него на груди. В белой холщовой рубахе, без шапки, старик торжественно шагал по делянке, мерно взмахивая правой рукой, и зерна, просвечивая на солнце, падали на землю частым золотым дождем. На межнике стояли Маша, Федя и Степа и наблюдали за севом.

Захар дошел до конца делянки, постучал по пустому лукошку и крикнул:

— Семена кончились! Поторопите-ка там…

Маша с Федей первые выбежали на дорогу. На взгорок поднималась подвода с мешками. Катерина и Лена Одинцова подталкивали ее сзади.

Неожиданно оборвался веревочный тяж, и подвода остановилась. Катерина распрягла лошадь, связала концы веревки. Но запрячь лошадь обратно в телегу было не так просто. В этот раз ей попался не спокойный, покладистый Муромец, а придурковатая, озорная кобыла Лиска. Она с такой жадностью припала к молодой траве у обочины дороги, словно ее целую неделю морили голодом, и никак не хотела входить в оглобли.