В тот же день он посетил редакцию.

Малинин в газете уже не работал. Выяснилось, что лет восемь назад, во время отпуска, он познакомился с немолодой достойной дамой и переехал к ней в Оренбург. Вряд ли то было вспышкой страсти, скорее всего, он просто устал от многолетнего холостячества — одиночество может измотать человека ничуть не меньше, чем жизнь вдвоем, и тем более жизнь на людях. Помнится, когда Славин впервые поделился этим соображением, Владимир отнесся к нему недоверчиво. Теперь он его вполне разделял.

Георгий Богданович ушел на пенсию.

Все эти новости рассказал Духовитов, который почти не изменился. Старообразные люди устойчивы — и это когда-то подметил Славин. Они ветшают медленней прочих, в этом их безусловное преимущество. Владимир против воли сравнил своего бывшего шефа с Паяльниковым. Стихотворец в тот день принес балладу, посвященную открытию памятника, и забрел к Духовитову на огонек. Поэт и впрямь приметно сдал.

— Как жизнь? — осведомился Владимир.

— Увы, она теперь влачится совсем как старая волчица, — не без живости ответил Паяльников.

Мысленно Владимир поморщился. Все то же прилипчивое рифмачество, словно отзвук уже далекой, уже почти забытой игры. Конечно, можно было б ответить каким-нибудь похожим двустишием, но нынче все эти ювенилии были уже не для него — не сочетались с состоянием духа. Для Паяльникова это, впрочем, профессия, не только его повседневный мир. И для экспромта не так уж худо. Сомнительно, правда, что это экспромт. И рифма выделана — он ею горд, — и сравнение его сегодняшней жизни со старой волчицей слишком кокетливо. Жизнь Паяльникова никогда не была молодой волчицей, не стала и старой, она всегда была ручной и домашней.

Заговорили о Леокадии. Судьба сыграла с ней приятную шутку. Эта неистовая моралистка, хранительница семейных твердынь и защитница покинутых жен, расколошматила вдребезги чей-то очаг, увела честного энергетика, к тому же отца троих детей, но пленившегося ее статьями и ямочками до полной потери самоконтроля.

Ясное дело, что после этого надо было сменить среду обитания, и публицистка со своим трофеем переехала в дальний северный город. Там, вдали от прежней супруги и заодно от прежних читателей, они вкушают свое грешное счастье.

— Что за женщина, — причитал Паяльников, — интеллект, своеобразие, шарм! Я готов был пойти за ней на край света! Она выдавливала из меня, как из тюбика, каждый день по новому стихотворению. Иногда и по два. Вы, Володя, не могли оценить ее. Очень молоды были.

— Скорее всего, — кивнул Владимир. — Но вы должны быть ей благодарны. Вы узнали, что такое любовь.

— Это правда, я ей благодарен, — охотно согласился Паяльников. — Как человек и как поэт.

— Подергала она твои нервы, — Духовитов покачал головой.

Из дальнейшей беседы Владимир узнал, что, несмотря на минорный тон, дела стихотворца не вовсе плохи — в местном издательстве выйдет книга стихов. Владимир сказал, что прочтет непременно, записал название — «Город моей судьбы». Потом он спросил у Духовитова, велик ли поток читательских писем.

— Активность просто невероятная, — озабоченно вздохнул Духовитов, — с прежней никакого сравнения. Потоп. Времена, когда вы работали, это, можно сказать, курорт.

Повидал Владимир и Майниченку. У спортивного обозревателя прибавилось в этом году забот — команда города вошла в высшую лигу.

— Ни сна, ни отдыха, — пошутил Владимир.

Майниченко отозвался не сразу.

— Спорт — благородное дело, — сказал он.

Эти обычные слова, произнесенные чрезвычайно серьезно, неожиданно поразили Владимира. Будто открыли в его собеседнике нечто до сей поры не угаданное.

«А он не прост», — подумал Владимир.

Выходя из редакции, он столкнулся с Матвеем Пилецким, седым и важным. Рядом с ним вышагивал хмурый старик, похожий на отощавшего грифа. Им оказался Виктор Арсеньевич. Владимир узнал, что Матвей возвысился, осуществилась мечта его жизни, теперь он собственный корреспондент. Видимо, он поладил с Чуйко. Владимир сердечно его поздравил. Однако же он не мог не вспомнить, что и Яков был собственным корреспондентом. Разумеется, жизнь не стоит на месте, но зигзаги ее иной раз причудливы.

Пилецкий пригласил его в гости. У них все по-прежнему, все — путем, если не брать в расчет того, что умер бедняга Казимир. Но и то сказать, он пожил немало. Любовь Александровна ничуть не сдала, Инна с Виталиком подарили двух внуков.

Договорились перезвониться, но Владимир отчетливо понимал — он сделает все, чтоб избежать визита. Охотней всего бы он повидал Казимира с плещущими ушами, бедного старого ребенка, которому разговор с москвичом, то есть с лицом, «приобщенным к сферам», доставил бы минуту блаженства. Но Казимира уж больше нет.