— Истинные художники всегда неврастеники, — грустно вздохнула Ольга Павловна, почему-то глядя на мужа.

— Как же быть с народным искусством? — лениво осведомился Багров.

— А оно суммирует индивидуальные опыты, — парировала Ольга Павловна с живостью. — Масса сама по себе слишком здорова.

— Вы в этом уверены? — спросил Ганин. — Все определяется теми или иными условиями. «Поем уныло. Грустный вой песнь русская…» Это, знаете, не свидетельствует о душевной неуязвимости.

— Никогда ваш Серафим Сергеевич не простит Пушкину этих слов, — усмехнулся Багров.

— Борис, — предложил Бурский, — создай вокальный ансамбль «Грустный вой». Будешь иметь большой успех.

Однако Ганин не поддержал шутки. Неожиданно он проговорил, ни к кому не обращаясь в отдельности:

— Меня всегда интересовало, какой из апостолов Дениса его предаст? Но чтобы все отступились — этого я никак не мог ждать.

Я привела слова Наташи о Гуляеве. Бурский веско кивнул:

— Она права, Гуляев, — человек подпольного темперамента.

— Надежен друг из «Горя-Злочастья», — вспомнила я.

— Не совсем, — сказал Ганин. — Он одержим идеей власти, оттого он так яростно повиновался. Я ведь не забыл того вечера, когда бедняга Рубашевский погорел со своими пародиями. Думаете, дело было в его шуточках, между прочим, вполне невинных? Просто ему дали понять, что с начальством нельзя фамильярничать, оно и неприкосновенно, и неприкасаемо. И вообще, на войне как на войне. Принял присягу — не валяй ваньку. Я тут же про Гуляева понял, что этот малый взлетит высоко. Как видите, он тогда грудью встал не за Мостова, не так он был предан, он вступился за иерархический принцип — вот и стал законным преемником. На такого человека положиться можно.

Я не могла не отдать должного проницательности Бориса Петровича, но видела я и то, что он стал не похож сам на себя. Он был склонен к некоторой мизантропии, но выражалась она обычно в чуть подчеркнутой флегматичности, от чего и выглядела вполне благодушной. С недавних же пор в ней зазвучала самая неприкрытая желчь, которая сильно меня тревожила.

— Борис, — торжественно сказал Бурский, — ты созрел для философской музыки.

— Философская музыка очень часто — холодная музыка, — буркнул Ганин.

Безусловно, он был не в духе, но эту реплику, странную в устах композитора, я слышала от него не в первый раз. «Если вы не рассчитываете на сопереживание, — убеждал он меня однажды, — вам остается обнародовать ваши раздумья. Очень возможно, что они заслуживают и уважения и внимания, но, будем откровенны, лишь слово может выразить мысль в ее полноте, музыка может ввести в круг, дать толчок, настроить на глубокомыслие, даже побудить к размышлению, но и с п о л н и т ь з а в а с ту работу, которую проделывает интеллектуальная литература, она, сколь ни грустно, не в состоянии. Другое дело — мир настроений. Здесь воздействие семи нот способно превзойти даже силу слова».

Я думаю, все эти суждения свидетельствовали только о том, что в своей работе Ганин встретился с неожиданными испытаниями и очень трудно с ними справлялся. Всем нам приходится менять шкуру, когда она ветшает и больше не греет, — возможно, не один раз за жизнь, — что ж говорить о творческих людях? И если мы чувствуем свою отжитость лишь в старости, то они сплошь и рядом — в цвете сил. Ужасно, когда твое дитя негаданно не встречает отзвука, никакая мука не сравнится с этой. Ужасно почувствовать свое одиночество в жизни сменивших тебя поколений. И все-таки не нужно сдаваться. Тому же Ганину еще предстояли новые радостные дни.

Как вы понимаете, отец не был согласен с такими крайностями. Холодная музыка? Он-то знал, что в «музыке мысли» может жить мощный лирический заряд. «Мысль — это оформившееся чувство», — говорил он часто.

Но, охотно вступавший в полемику и по-своему даже ее любивший, сегодня он от нее уклонился.

— Как знать, — он покачал головой и больше не произнес ни слова.

И снова колючая железка будто прошлась по моей груди. «Слабеет», — вздохнула я про себя.

Зато Ольга Павловна, не в пример, была даже активней обычного.

— Все имеет свои причины, — сказала она весьма назидательно. — Дело, в конце концов, не в злой воле Гуляева и присных, Денис Алексеевич был нетерпим к чужому мнению. Не раз люди самые доброжелательные, в том числе и я, с ним щедро делились впечатлениями о его работе. Право же, стоило прислушаться! Но на художника порой нападает необъяснимая глухота. Разумеется, он должен быть самостоятельным, но самонадеянность — совсем другое.

Она еще долго говорила, а я думала не без некоторой брюзгливости, что умные люди чем больше стареют, тем молчаливей, а те, кто умом не обременен, заболевают недержанием речи.