И тут Тецуа Като, вице-президент компании «Нансей», которого Гэн знал многие годы, улыбнулся и молча пошел к «стейнвею». Это был худощавый человек пятидесяти с небольшим лет, с чуть тронутыми сединой волосами и, по наблюдениям Гэна, чрезвычайно молчаливый. Он имел репутацию очень хорошего математика. Рукава рубашки он закатал до локтей, а смокинг давно уже снял, однако уселся на табурет весьма торжественно. Все в комнате наблюдали, как он поднимает крышку фортепиано, легко пробегает пальцами по клавишам, как будто утешает их. Некоторые все еще продолжали болтовню, из столовой раздавались громкие голоса русских. Затем, даже не прося тишины, Тецуа Като начал играть. Он начал с ноктюрна Шопена – номер 2 ми-бемоль, сочинение 9. Это произведение чаще всего звучало у него в голове с тех пор, как он приехал в эту страну, именно его он выстукивал на кромке обеденного стола, когда никто не видел. Дома он смотрел в ноты и сам себе переворачивал страницы. Теперь он был уверен, что давно знал музыку наизусть. Он как будто видел ноты перед собой и читал их с безошибочной точностью. Сердцем он никогда еще не чувствовал себя ближе к Шопену, которого любил, как отца. Какое странное ощущение в пальцах после двух недель, проведенных без игры, словно кожа на руках стала совсем новой. Он слышал едва уловимое щелканье своих ногтей по клавишам. Две недели – это слишком долго. Покрытые войлоком молоточки мягко постукивали по струнам, и даже для тех, кто никогда не слышал этого произведения раньше, музыка зазвучала воспоминанием. И террористы, и заложники – все повернули головы в его сторону и слушали. И на душе у всех внезапно стало легко. Руки Тецуа Като двигались непринужденно, словно просто отдыхали то на одном месте клавиатуры, то на другом. Потом правая вдруг заставила ноты брызнуть, подобно каплям воды, звук получился такой легкий и высокий, что слушателям невольно захотелось заглянуть под крышку в поисках колокольчиков. Като закрыл глаза и представил себе, что он дома, играет на своем собственном рояле. Его жена спит, дети – два неженатых сына, все еще живущие с родителями, – тоже спят. Потому что для них игра Като стала привычной, как воздух, без которого они не проживут, но которого давным-давно не замечают. Сидя теперь за этим великолепным роялем, Като представлял своих спящих родных, и они становились частью ноктюрна: вот ровное дыхание его сына, вот жена теребит во сне подушку. Всю свою нежность он вложил теперь в звуки. Играл так, словно боялся их разбудить. Здесь была и любовь, и одиночество – чувства, знакомые всем в этой комнате, чувства, о которых никто не смел говорить. Неужели аккомпаниатор играл так же хорошо? Судить об этом было уже невозможно: даже самый талантливый аккомпаниатор – невидимка, он лишь оттеняет мастерство певицы. Но теперь все люди, столпившиеся в гостиной вице-президента, слушали Като с жадностью, и еще ничто в жизни не доставляло им такой радости.

Большинство заложников не были с ним знакомы. Большинство из них до этой минуты его даже толком не замечали, и всем начало казаться, будто он явился к ним снаружи, специально для того, чтобы сыграть. Даже сослуживцы, те, кто знал Тецуа Като давно, понятия не имели о том, что он умеет играть, что он неустанно занимается и тренируется по часу каждое утро перед уходом на работу. Для Като было очень важно иметь особую, тайную жизнь. Но сейчас то, что тайна вышла наружу, совсем его не заботило.

Вокруг рояля собрались все: Роксана Косс и господин Хосокава, Гэн и Симон Тибо, священник и вице-президент, Оскар Мендоса и маленький Ишмаэль, Беатрис и Кармен, которая оставила оружие на кухне и теперь стояла вместе со всеми. И все русские тоже были здесь, и немцы, которые только недавно обсуждали план восстания, и итальянцы, которые плакали, и два грека, которые были старше всех. И мальчишки были здесь: Пако и Ренато, Умберто и Бернардо и все остальные – угрожающая глыба юной плоти, которая, казалось, размягчалась с каждой нотой. Пришли даже командиры. Пришли все, от первого до последнего, так что в комнате собралось пятьдесят восемь человек, и, когда Тецуа Като кончил играть и поклонился, они зааплодировали. Не возникни нужда в пианисте, Като вряд ли сел бы в тот день за инструмент, хотя он все время посматривал на него, как другие мужчины посматривали на дверь. Он никогда не любил привлекать к себе внимание и, не сядь он за рояль, вообще не попал бы в эту историю. Однако нужда возникла, появилась особая потребность, и он вышел из тени.

– Славно, славно, – сказал командир Бенхамин, довольный, что на смену утраченному пианисту явился новый.

– Отлично, – сказал господин Хосокава, гордый тем, что так отличился член корпорации «Нансей». Он работал с Като двадцать лет. Был знаком с его женой, знал, как зовут детей. Как могло случиться, что он не подозревал о его увлечении музыкой?

Несколько мгновений в комнате стояла тишина, а потом Кармен, которая совсем недавно стала для всех девочкой, сказала что-то на языке, которого не мог разобрать даже Гэн.

– Бис, – подсказал ей отец Аргуэдас.

– Бис! – повторила она.

Като поклонился Кармен, та улыбнулась ему в ответ. Неужели кто-то по ошибке мог принять ее за мальчика? Даже в бейсболке она была невероятно хорошенькой. Она знала, что все на нее смотрят, и закрыла глаза, не в силах уйти обратно на кухню, как ей хотелось, и буквально прилипла к закругленному корпусу рояля. Когда Като играл, она чувствовала вибрацию струн в своем теле. Никто раньше ей не кланялся. Никто не слушал ее просьб. И уж разумеется, никто никогда не исполнял музыкальных произведений специально для нее.

Като играл еще и еще, пока наконец все в комнате не забыли, что больше всего на свете мечтают оказаться подальше отсюда. Когда он уже не мог больше бисировать, потому что ладони дрожали от усталости, Роксана Косс пожала ему руку и склонила голову в знак того, что они заключают договор и в дальнейшем она будет петь под его аккомпанемент.

Гэна вконец задергали. Господину Хосокаве требовались очередные десять слов для его записной книжки. Другим заложникам требовалось знать, как сказать «Вы уже закончили читать эту газету?» по-гречески, по-немецки или по-французски, а если они не знали испанского, то им требовалось, чтобы Гэн прочитал им эту самую газету. Месснеру требовался переводчик для переговоров. Но чаще всего Гэна требовали командиры, которые решили, что он не переводчик господина Хосокавы, а его секретарь – и реквизовали Гэна для своих нужд. Иметь собственного секретаря террористам очень понравилось, и вскоре они начали будить Гэна посреди ночи, заставляли садиться с карандашом и записывать под диктовку все новые и новые требования к правительству. Их пожелания казались Гэну весьма расплывчатыми. Поскольку их первоначальный план заключался в том, чтобы украсть президента и таким путем сбросить правительство, нужды продумывать дальнейшие действия у бандитов не было. Теперь они ходили вокруг да около и толковали о деньгах для бедных. Припоминали всех узников режима, каких только могли, – Гэну казалось, что именам не будет конца. По ночам в исступленном упоении своей властью и великодушием они требовали свободы для всех. Освобождения политических заключенных им было уже мало. Они вспоминали друзей детства, попавших за решетку за угон автомобиля, мелкий грабеж и кражу кур, вспоминали знакомых наркокурьеров, которые, если узнать их поближе, были вовсе не плохими парнями.

– Не забудь вот этого, – говорил Альфредо, назойливо тыкая Гэна в плечо, – ты просто представить себе не можешь, как страдает этот человек.

Изящный почерк Гэна вызывал у них восхищение, а когда в спальне старшей дочери вице-президента они обнаружили пишущую машинку, то были поражены умением Гэна печатать. Иногда посреди диктовки командир Эктор вдруг говорил: «По-английски!» – а затем Альфредо: «По-португальски!» А потом с восторженным изумлением они заглядывали Гэну через плечо, наблюдая, как он печатает на разных языках. Гэн стал для них невероятно увлекательной игрушкой. Иногда поздним вечером молодой человек печатал что-нибудь по-шведски без надстрочных знаков – просто для собственного развлечения, хотя с некоторых пор его уже ничего не могло развлечь. Насколько мог судить Гэн, из заложников лишь двое не обладали невероятными деньгами и властью: он и священник, и только они здесь работали. Разумеется, вице-президент тоже работал, но он делал это по собственной инициативе. По всей вероятности, он считал, что по-прежнему несет ответственность за удобство своих гостей. Он разносил сэндвичи и собирал чашки. Мыл тарелки, смахивал пыль, дважды в день протирал пол в ванных комнатах. С кухонным полотенцем, повязанным вокруг талии, Рубен Иглесиас стал похож на обходительного гостиничного служащего. С отменной любезностью он интересовался: «Не хотите ли чаю?» или: «Не слишком ли я вас побеспокою, если пройдусь пылесосом под креслом, на котором вы сидите?» Все заложники полюбили Рубена. Все уже забыли, что он был вице-президентом страны.

Рубен Иглесиас – пока командиры думали, чего бы еще потребовать от правительства, – передал Гэну просьбу подойти к роялю. Роксана Косс и Като собираются обсудить очень важный вопрос, нельзя ли одолжить переводчика на минутку? Командирам было выгодно, чтобы сопрано чувствовала себя хорошо, они не прочь были бы вновь послушать ее пение, так что позволили Гэну идти. Тот чувствовал себя школьником, которого вызвали из класса. Вспомнил свой пенал, стопку чистой бумаги, парту возле окна – удачное место досталось ему случайно, просто потому, что места распределялись по алфавиту. Он был хорошим учеником, и тем не менее прекрасно помнил, как отчаянно ему хотелось покинуть классную комнату. Рубен Иглесиас взял его за руку.