– Пусть он споет что-нибудь для Месснера, – попросил командир Бенхамин. – Месснеру сегодня очень нужны песни.

Роксана Косс согласилась.

– Хорошо, – сказала она. – Послушайте вот это. Мы над этим работали.

Она напела мелодию – тихонько, так, чтобы слышал только Сесар. Он не умел ни читать, ни писать по-испански и уж тем более не знал итальянского языка, но обладал сверхъестественной способностью запоминать и повторять звуки, заставляя слушателей верить, что он понимает, о чем поет. Като заиграл «Меланхолию» Беллини – первую вещь, открывающую альбом его ариетт. Гэн узнал эту музыку. В дневное время он часто слышал ее из окон гостиной. Сесар закрыл глаза, потом посмотрел в потолок. «О Меланхолия, милосердная нимфа, тебе посвящаю я свою жизнь!» Когда он забывал строчку, Роксана Косс подпевала ему неожиданным тенором: «Молил я богов о холмах и водах, и вот они вняли моим молитвам». Сесар повторял за ней. Он напоминал только что родившегося теленка, впервые поднимающегося на нетвердые ножки: зрелище одновременно жалостливое и прекрасное. Как теленок с каждым шагом все лучше овладевает искусством ходьбы, так Сесар с каждой нотой пел все увереннее и раскованнее. Песенка была короткой и закончилась, едва начавшись. Командир захлопал, Меснер присвистнул.

– Не перехвалите его, – сказала Роксана. – А то вы его испортите.

Сесар, красный то ли от гордости, то ли от недостатка воздуха, поклонился.

– Ну, глядя на него, этого не скажешь, – сказал Бенхамин и направился в свой кабинет. За ним последовали Месснер и Гэн. – Вот вы удивляетесь, а ведь нет таких славных дел, которых мы не могли бы совершить, догадайся мы, как к ним подступиться.

– Я вот точно знаю, что никогда не смогу петь, – сказал Месснер.

– Я знаю это не хуже вас. – Командир Бенхамин зажег в комнате свет, и все трое сели.

– Я хотел вам сказать, – начал Месснер, – что очень скоро мне, по-видимому, запретят сюда приходить.

Гэн испугался. Как это: Месснеру запретят приходить?

– Вы потеряли работу? – спросил командир.

– Правительство считает, что и так потратило слишком много сил на переговоры.

– Что-то я не заметил с их стороны никаких усилий. Они не сделали нам ни одного разумного предложения.

– Я говорю это как человек, который вам симпатизирует, – продолжал Месснер. – Я не претендую на то, чтобы быть вашим другом, но хочу, чтобы всем в этом доме стало лучше. Сдайтесь! Прямо сегодня! Встаньте в такое место, где вас будет хорошо видно, и поднимите руки! – Месснер понимал, что его речь звучит неубедительно, но других слов найти не мог. В волнении он говорил на всех известных ему языках: родном немецком; французском, на котором учился в школе; английском, который изучил в молодости, когда четыре года прожил в Канаде; наконец, на испанском, который с каждым днем знал все лучше. Гэн старался изо всех сил, чтобы совладать с этими обрывками языков, но после каждой фразы ему приходилось делать паузу и думать. Неспособность Месснера остановиться на каком-то одном языке пугала его больше всего. Времени, чтобы сосредоточиться на смысле слов, ему не давали.

– А как насчет наших требований? Может быть, вам следовало говорить с ними в таком же тоне? Вы пытались убеждать их по-дружески?

– Они не пойдут ни на какие уступки, – ответил Месснер. – У вас нет никаких шансов, неважно, сколько это еще продлится. Можете мне поверить.

– Тогда мы убьем заложников.

– Нет, вы этого не сделаете, – сказал Месснер и потер свой глаз. – Я сказал вам при нашей первой встрече, что вы вменяемый человек. Даже если вы их убьете, это ничего для вас не изменит. Правительство тем более откажется вести с вами торг.

Снизу до них донесся голос Роксаны, которая спела какую-то музыкальную фразу, и Сесар ее повторил. Потом они вместе повторяли ее снова и снова, и получалось очень красиво.

Бенхамин некоторое время слушал музыку, а потом, как будто прозвучала фальшивая нота, ударил кулаком по шахматному столику. Впрочем, сегодня игра шла в другой комнате.

– Почему вы считаете, что это мы обязаны идти на уступки? Все считают, что мы должны сдаться только потому, что у нас за плечами долгая история поражений! Я пытаюсь освободить знакомых мне людей из тюрьмы! Я не собираюсь садиться туда вместе с ними. И у меня нет намерения отправлять в эти подвалы моих солдат! Я скорей предпочту увидеть их мертвыми, чем заживо погребенными!

«Ты увидишь их мертвыми, – подумал Месснер, – и у тебя не будет шанса увидеть их заживо погребенными». Он вздохнул. Нет, такого места, как Швейцария, не существует. И времени не существует. Он находился здесь всегда и останется здесь навеки.

– Боюсь, что у вас всего два варианта, – сказал он.

– Переговоры окончены! – Командир Бенхамин поднялся со своего места. Кожа его пылала. Каждое произнесенное и каждое услышанное им слово заставляло воспаляться пораженные лишаем участки лица.

– Они не могут окончиться! Мы должны продолжать переговоры до тех пор, пока не придем к согласию, таков приказ. Я умоляю вас подумать об этом.

– Месснер, а чем, по-вашему, я занимаюсь целыми днями? – Командир вышел из комнаты.

Гэн и Месснер остались одни в гостевой спальне, где заложникам не разрешалось находиться без охраны. Они слушали тиканье изящных французских часов на стене.

– Мне кажется, я больше этого не вынесу, – произнес наконец Месснер.

Не вынесет чего? Гэн считал, что все идет к лучшему, и не только для него. Люди стали счастливее. Посмотрите на них: они гуляют в саду! Бегают, занимаются спортом.

– Ситуация патовая, – сказал Гэн. – И может длиться сколь угодно долго. Пусть они оставят нас в покое, мы сами справимся.

– Вы что, заболели? – спросил Месснер. – Когда-то вы были здесь самым разумным человеком, а теперь сошли с ума, как все остальные. Вы что, полагаете, что они превратят это место в зоопарк, будут носить сюда еду и брать деньги за билеты? «Смотрите, как беззащитные заложники и свирепые террористы мирно сосуществуют под одной крышей!» Это не может долго продолжаться. Кто-нибудь положит этому конец, и вопрос только в том, кто именно примет решение и возьмет на себя ответственность за издержки.