– Стремно?

– Волнение есть, да… А тебе что, стремно?

– Да нет. Нормально. Сейчас нужно в офис. К Толику. План действий. Кто чем заниматься будет.

– Щас поедем. Допьем кофе и поедем. Может позвоним ему?

– Не надо. Приедем — расскажем. Ты утром сказал ему, куда мы?

– Сказал.

– И что он?

– Едьте, сказал, а потом сразу ко мне, в мордобой только не ввязывайтесь.

– Ну, мы и не ввязывались, - усмехнулся Глеб.

Месяц назад мы с Глебом посетили собрание леваков, членов какой-то социалистической партии. Это Толик договорился о встрече, но сам в последний момент отказался из-за срочных профсоюзных дел.

Собрание проходило в небольшом офисе, в центре, на улице Круглоуниверситетской. За длинным овальным столом собралось девять человек, степенные и все за пятьдесят, с седенькими бородками, высокими покатыми лбами, холеными пузиками и тонкими очечками на воскового цвета носах. Не удивительно, что мы с Глебом, небритые, в расхлябанных джинсах и пропитанных за день профсоюзной работы потом и табачным дымом футболках, чувствовали себя в этой компании, мягко говоря, не очень. Один — профессор философии, второй — помощник депутата, третий — сам депутат, правда бывший. Остальные — того же полета птицы. На столе, напротив каждого, бутылка с минералкой и стакан. В центре — ваза с печеньями и разноцветными конфетами-леденцами.

Тема беседы: классовая борьба в условиях постиндустриального общества.

Говорил в основном профессор философии. На пухлом безымянном пальце — золотое кольцо. Из-под манжета поблескивает массивный браслет механических часов.

Классовая борьба. Необходимость организации рабочих. Марксизм это гуманизм, и в этом — его сила, и в этом — его непреходящая злободневность. Вот что привлекает к марксизму интеллектуалов и пролетариев, политиков и художников, совершенно разных людей в совершенно разных уголках мира!

В государстве бардак, продолжал профессор философии. Скоро у нас появится шанс. Все революции вспахивали от социальной несправедливости. Остальные причины — мнимые, иллюзорные, обманчивые. Только социальное неравенство, только классовый вопрос. Революцию нельзя подготовить, но к ней можно приготовиться. Протест невозможно спланировать, но его можно оседлать. Националисты обречены на поражение. Они крепко нам досаждают, но их ждет провал. Что такое национализм в сущности? Иррациональность. Игра на грубых инстинктах: мое - чужое. Теоретики национализма, Донцов, например, не только не отрицали, - прямо заявляли об алогичности и антинаучности своего учения. Потому-то так много молодых ребят, незрелых и необразованных, увлекаются национализмом и бездумно отдают ему свои силы. Думать не надо! Ведь все и так ясно: если мое — буду за это биться, если чужое — буду за это бить! Ни малейшей попытки разобраться. Ни малейшей попытки понять. Легкое применения для молодой энергии, жаждущей деятельности и борьбы, и не заботящейся о том, чтобы созидать, а не порождать только разрушение. Энергия этих молодых людей превращается в ярость, насилие, жестокость, - и тем страшнее это, чем больше тут ложных идеологических оснований. Насилие, оправданное якобы-благими-целями, становится кровавым хаосом, теряет всякие ограничения и созидательный смысл.

Совсем другое дело — левое движение, продолжал профессор философии. Любой свой тезис я готов доказать научно. И пусть Маркс просчитался в историческом детерминизме… Но — просчитался ли? Разве мы не видим, как продолжается классовая борьба, как империализм калечит человеческие судьбы, как назревает революция? Видим! Видим! Пусть Маркс ошибался — но он ошибался в деталях, - в целом же его идеи по-прежнему актуальны!

Собрание закончилось в половине одиннадцатого.

Мы были разочарованы. Профессор говорил о современном рабочем, его революционном потенциале и готовности бороться за свои права, - но так ли это?

Рабочие на заводах и предприятиях, водители городского транспорта, которых мы поджидали на конечных остановках, чтобы рассказать о профсоюзе, - выглядели уставшими и обезличенными. Они боялись перемен и держались за рабочие места, даже если месяцами не получали зарплату и терпели унижения от начальства. Они вертели в руках профсоюзные листовки, не пытаясь вчитаться в текст. Они усматривали в наших действиях какую-то ловушку, считая что все, что мы предлагаем, нужно нам для каких-то других, скрытых — политических? рекламных? коммерческих? - целей. Они боялись всего, что связано с непокорностью и сопротивлением.

Все началось год назад, когда я вступил в профсоюз и познакомился с Толиком Маценко, Глебом Казанцевым и Яриком Иваненко.

Нет. Вру. Не так.

Все началось, когда я встретил Влада. Он пришел в профсоюз через три месяца, в начале весны. Его привела жена, работающая кондуктором в Шевченковском трамвайном депо. Они познакомились, когда Влад отбывал наказание в местах не столь отдаленных. Из своих пятнадцати он отсидел двенадцать и был выпущен досрочно.

Приятельница сестры Влада, Лариса (жена) видела его фотографии и много слышала о нем от подруги. Та не скупилась на положительные характеристики: честный, открытый и простой, немного вспыльчивый, всегда любил спорт, всегда защищал ее, свою сестру. Не смог смириться с предательством любимой женщины и совершил то, что совершил, без преступного умысла, вне себя, из-за обиды и гнева, которые — он такой эмоциональный!
– не смог сдержать.

Лариса написала первое письмо и получив ответ, решила — нужно ехать к нему. Что-то подсказывало ей, одинокой и не обласканной, что он — тот, кто будет ей благодарен, кто сможет полюбить ее всем своим большим затравленным сердцем.

Она регулярно навещала Влада и платила охранникам, чтобы те позволили им уединиться в комнате для свиданий.

Они расписались там же, в зоне.

Когда Влада выпустили, Лариса устроила его механиком в Шевченковское депо и поселила у себя, в двухкомнатной квартире на Виноградаре, вместе с семилетней дочкой и матерью-пенсионеркой.