Она поплескала себе на лицо остывшей за ночь водой из ковша и, подхватив коромысло с двумя ведрами, бесшумно выскользнула из горницы.

Утро встретило ее прохладной свежестью, но Отраде впервые за долгие седмицы, прошедшие со дня смерти матери, было тепло. Она сбежала по тропинке через лес, вниз к ручью и набрала полные ведра воды. На молодой зеленой траве еще лежала роса, холодившая босые ноги, но теплые солнечные лучи уже пригревали землю. Немного повозившись с непривычки с коромыслом, Отрада все же подняла его и медленно, пошатываясь, поплелась наверх. Пока дошла – запыхалась!

А в горнице ее встретила уже проснувшаяся знахарка, и Отрада даже малость оробела. Как-то совсем позабыла она, что не в родной избе хозяйничает... что она гостья здесь, и пора бы уже и честь знать. Вот скоро совсем прогонит ее радушная хозяйка, и поплетется она в свою постылую избу, в которой так им раньше с матушкой весело и славно жилось.

От жалости к самой себе у Отрады слезы на глаза навернулись, и она поспешила поставить в сени ведра, и рукавом рубахи провела по щекам.

Верея одарила ее пристальным, пронизывающим насквозь взглядом и нахмурилась, строго поджала губы.

— К вую Избору ты больше не вернешься, — только и сказала она, посторонившись, чтобы пропустить Отраду внутрь.

Та поежилась, обхватила плечи руками и опустилась на ближайшую лавку.

— Это как же... все же избу батюшка возводил, мы там с матушкой жили... — невнятно пробормотала она, откинулась на стену и устало прикрыла глаза.

Верея покачала головой и принялась расставлять на столе горшочки с мазями.

— У меня пока поживи, а там видно будет.

— У тебя, госпожа? – Отрада широка распахнула глаза и удивленно уставилась на знахарку. – Да как же это... – запричитала она, донельзя смущенная.

Совсем отвыкла за последние седмицы, чтобы кто-то о ней заботился.

— Мыслю уж, не объешь меня. И с хозяйством подсобишь, — деловито сказала Верея и резко взмахнула рукой, пресекая все возражения.

Впрочем, Отрада возражать особо не пыталась. Совсем вуй и родня его ее загоняли да затюкали. Она бы и сама к знахарке напросилась, да не смела. Не хотела никому обузой становиться...

— Благодарю, госпожа! – она порывисто вскочила на ноги и поклонилась знахарке. – Я все-все делать умею, меня матушка научила, вестимо. И с веретеном хорошо управляюсь... люди так говорят, — опомнившись, что хвастаться негоже, она поспешно осеклась и опустила взгляд в пол.

Верея добродушно усмехнулась.

— Да мне много и не надо. А вечером я к тебе в избу схожу, скажу, чтоб хоть суму переметную тебе собрали. Есть небось еще одежа?

— Есть, — она покачала головой, закусив губу. – Но вуй Избор так просто от меня не отступится. Сюда придет, и ничего его не остановит. Зачем тебе такая морока со мной, госпожа? Это мне уходить отсюда нужно… лучше бы я вообще умерла, — последние слова Отрада произнесла едва слышно, себе под нос.

— Вот уж глупости! Еще никто и никогда не обижал единственную в общине знахарку, — Верея положила руку ей на плечо и слегка сжала.

— Избор не посмеет чинить мне бед. Останешься здесь, мне, старой, в подмогу.

Отрада резко вскинула голову, смотря на Верею: цепкий, понимающий взгляд никак не выдавал в ней старуху, которая не может справляться с хозяйством одна.

«Будь что будет. Мне уже все равно».

— Ты чем печалиться понапрасну, лучше подумай, пошто твой вуй в избу так рьяно рвется? Что ему, медом там намазано?

Верея вроде бы добродушно посмеивалась, но ее глаза не улыбались. Посмотрев на нее, Отрада с трудом сглотнула. Ох... так она тогда испугалась, в вечер, как матушка умерла, что в голове все совсем помутилось. Помнила, что шептала ей о чем-то матушка, и все на этом. Ничего в памяти не осталось, кроме слов ее, чтоб за сына Избора замуж не ходила.

— Он совсем рассудка будто лишился, вуй Избор, — сказала и покачала головой, припоминая. — На себя прежнего мало похож.

— Это ты его прежде мало встречала, — Верея желчно ухмыльнулась, а потом слово опамятовалась. — Ну, ладно, не будем дурное поминать. Негоже такой красе слезы лить понапрасну!

По губам Отрады впервые проскользнуло что-то напоминающее улыбку. Красивой ее токмо батюшка и матушка называли...

После полудня они принялись топить баню. Отрада бы ради себя ни в жизнь не стала, но Верея велела. Сказала, так нужно, чтоб дух старого дома смыть.

Вслед за знахаркой она вышла на крыльцо и подставила лицо теплым лучам солнца, пробивавшимся сквозь макушки березового леса. На веточках уже начала зеленеть молоденькая, свежая листва.

Обойдя избу, Отрада увидела низкое и приземистое бревенчатое строение, частично уходящее в тень деревьев. К нему примыкал навес, под которым большой горкой лежали дрова. Она подошла поближе, провела рукой по деревянному срубу, замечая набитый в щели темно-рыжий мох. Рядом с дверью и невысоким крыльцом стояли бочки, на приземистом пне лежал ковш с черпаком, а на протянутых к угловому срубу веревках сушились веники, распространяющие вокруг себя потрясающий аромат. Отрада с улыбкой принюхалась, чувствуя, что она вновь может дышать полной грудью.