Сэр Альтерик на этот раз вместо доспехов облачился в тонкую кожаную куртку, а из оружия у него на поясе висел только меч. А ещё он нёс сине-красный вымпел, и остановившись в двадцати шагах от линии пикетов, воткнул древко в землю. Этот мужчина впечатляющих размеров и очевидной силы с лёгкостью так глубоко вонзил флаг в землю, что тот остался стоять прямо, когда он опустил руки. Покончив с этим, он шагнул назад, показательно расстегнул пояс и бросил оружие на землю.

– Не стоит вам идти одной, – посоветовал Уилхем Эвадине, которая также сняла меч и передала ему. – На мой вкус место он выбрал слишком близкое к ним.

– Я совершенно уверена в приверженности моего отца к чести, – сказала она ему. – Если любой солдат короля выскочит, чтобы схватить меня, он сам его убьёт. Впрочем, я согласна, что будет лучше, если кто-то ещё послушает, что он скажет. – Она подняла руку, когда Уилхем начал расстёгивать свой ремень с мечом: – Не обижайся, Уил, но, сам знаешь, ты не нравился ему с нашей разорванной помолвки, да и ты к нему не особо расположен. Думаю, мне понадобится более объективный свидетель.

Она повернулась ко мне, подняв брови и указала на ожидавшего рыцаря с вымпелом.

– Окажите мне эту честь, мастер Элвин.

Пока мы поднимались по склону, сержант Суэйн выкрикивал приказы нашей сотне сопровождающих – все ветераны роты Ковенанта, сражавшиеся и на Поле Предателей, и в Ольверсале. Он плотно выстроил их на краю леса, готовых выдвинуться ускоренным маршем, если придётся. Сэр Альтерик принял ту же позу, что и его дочь: руки скрещены, вид оценивающий, хотя и куда более суровый. Как и следовало ожидать, он смотрел в основном на Эвадину, но и меня удостоил долгим взглядом, когда мы остановились в полудюжине шагов от вымпела. Прежде я видел его только в доспехах, и сейчас решил, что его лицо – мужская и куда более старая версия лица Эвадины: высокие скулы и бледная кожа. Тёмные волосы длиннее, чем обычно носят рыцари, а борода – гуще. Чернильные локоны с серебряными прядями развевались на ветру, а его глаза, осмотрев моё лицо, вернулись к Эвадине.

– Отец, – сказала она, низко поклонившись. Я тоже поклонился, упав на одно колено, как и ожидалось от керла, приветствующего аристократа. А вот сэр Альтерик не почувствовал желания ответить тем же.

– Отощала, – бросил он Эвадине, когда она выпрямилась, и его голос тоже звучал как грубое эхо её голоса. – Видимо, питалась червями и орехами?

– Поверь, отец, питаюсь я нормально, – ответила Эвадина. Глянув на меня, всё ещё стоявшего на колене, она раздражённо скривилась и дала мне знак подниматься. – Представляю тебе… – начала она, но сэр Альтерик оборвал её:

– Писаря, который дрался с рыцарем-командующим. – Он шарил глазами по моему потрёпанному лицу – итог как разбойничьей жизни, так и недавнего внимания сэра Алтуса Левалля. – Слышал, зрелище было то ещё. Все керлы отсюда и до Куравеля болтают об этом. Разбойник, который едва не одолел рыцаря, и к тому же, прославленного. – На его губах мелькнула слабая улыбка. – Но лишь едва…

Я увидел по выражению его лица, что это испытание – приглашение либо бросить вызов, либо склонить чело и отвести взгляд, как напуганный простолюдин. Я решил не демонстрировать ни того, ни другого.

– Именно так, милорд, – приветливо согласился я. – Я сражался с ним, и он наверняка убил бы меня, если бы ваша дочь не вонзила меч ему в череп. – Здесь надо было остановиться, но я никогда не мог устоять перед шансом уколоть тех, кто выше меня: – Думаю, такая судьба куда милосерднее, чем та, которой он заслуживал.

Сэр Альтерик прищурился, но скорее сдержанно-весело, чем обиженно.

– С этим я уж точно не стану спорить, – проворчал он и снова перевёл взгляд на Эвадину. – Воздержусь от бесполезных формальностей и пустых слов. – Он кивнул на развевающийся вымпел. – Как я понимаю, ты знаешь, что это означает?

– Король отправил тебя на переговоры от его лица, – ответила Эвадина. – А это значит, что у тебя есть и условия. Давай я рискну высказать предположение об их содержании?

Лицо рыцаря потемнело, и прежнее сдержанное веселье сменилось напряжением, а потом дёрнулось от нарастающего, но привычного гнева. Я счёл, что это признаки человека, привычного к тому, что его бесит собственная дочь.

– Если хочешь, – пробормотал он.

– Моя рота подлежит расформированию, – сказала Эвадина. – Все мои последователи должны сложить оружие и вернуться по домам, за что им будет обещано помилование. Я должна поклясться в верности королю Томасу и уйти на покой в уединённое святилище, где проведу остаток своих дней в молчаливых молитвах, моля мучеников о прощении. – Она вежливо улыбнулась ему. – Я всё верно поняла, отец?

После этих слов его гнев по большей части развеялся, а лицо смягчилось, и на нём осталась лишь гримаса сожаления. А ещё в том, как его глаза не мигали при взгляде на дочь, я видел, что он явно смотрит на самого своенравного отпрыска из всей своей благородной семьи. Любовь этого мужчины к своему ребёнку, может, и была горька на вкус, но никогда не меркла.

– Верно, – со вздохом сказал он ей, – и неверно. – Он помолчал, выпрямляя спину, а потом заговорил рублеными фразами человека, цитирующего заученное послание: – Король Томас желает поставить в известность, что печальные события в замке Амбрис были предприняты без его знания или согласия. Он не выпускал никаких указов против леди Эвадины Курлайн и не высказывал никакого осуждения её действиям. Однако он вызвал герцога Эльбина из Шейвинской Марки, дабы тот ответил за несанкционированные объявления от имени короля и за незаконное похищение Помазанной Леди, которую высоко ценят за отважный меч, сослуживший неоценимую службу делу его величества. Прочие высокопоставленные лица, замешанные в данном преступлении, также понесут королевское наказание. Король сердечно приглашает леди Эвадину в Куравель, где ей окажут все должные почести за её службу во Фьордгельде. Также его величество с нетерпением ожидает, что она искренне выразит свою преданность и горячо отвергнет любую государственную измену, как словом, так и делом.