Свет на Башне

Пьеса

Проза

Дополнение

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Уильям Батлер Йейтс

Избранное

В тексте переводы Андрея Сергеева отмечены сокращенно: Перевод А.С. Остальные, необозначенные переводы – Г. Кружкова.

МЕЖДУ ДВУМЯ МИРАМИ: ПУТЬ ПОЭТА

Between extremities

Man runs his course. W.B. Yeats[1]

Уильям Йейтс, наряду с Рильке, Фростом и немногими другими, входит в число самых важных и влиятельных поэтов XX века. Его иногда называют англо-ирландским поэтом, потому что он писал на английском, то есть на языке, на котором в то время говорило девяносто пять процентов населения Ирландии: коренной ирландский (гэльский) был почти искоренен за столетия ирландского владычества, а сама Ирландия была частью Британской империи. Вот вам имперское зло, которое в данном конкретном случае — как и в ряде других — обернулось благом; оно дало возможность поэту маленькой Ирландии прозвучать на весь мир. Заслуга Йейтса в том и состоит, что он сумел соединить и сплавить две поэтические традиции — кельтскую и английскую — и первым вывести ирландскую литературу на передовые позиции в Европе. Вторым это сделает Джойс, третьим — Беккет. Между прочим, из этих трех авторов только Джойс не получил Нобелевской премии, но слава его оттого не меньше.

Число монографий о Йейтсе исчисляется сотнями. Все стороны его жизни и творчества, все мыслимые темы, влияния и параллели стали объектом кропотливого изучения исследователей в университетах всех континентов, от Бразилии до Австралии. Приближают ли они нас к тайне поэта? В какой-то мере да — по крайней мере, лучшие из них. Но в целом эта «йейтсовская индустрия» внушает некоторую оторопь. Как писал сам Йейтс в стихотворении «The Scholars» («Знатоки»):

Хрычи, забыв свои грехи,

Плешивцы в сане мудрецов.

Разжевывают нам стихи,

Где бред любви и пыл юнцов,

Ночей бессонных маета

И — безответная мечта.

Йейтс начинал как поэт романтической традиции. В сущности, он принадлежал не только двум культурам, но и двум векам, его жизнь (1865—1939) почти напополам делится рубежом столетия. Все отмечают, как сильно изменился стиль поэта в поздние годы; рубеж приходится примерно на 1917 год, когда он написал свою самую замечательную работу в прозе, поэтическое кредо и одновременно биографию души, небольшой трактат Per Amica Silentia Lunae — что значит «При благосклонном молчании луны» (название взято из Вергилия).

Не случайно «знатоки» находят все новые темы для своих книг о Йейтсе; он действительно поражает своей многогранностью: поэт, прозаик, критик, драматург, театральный деятель, философ-визионер, мистик и так далее... Тут очень уместно вспомнить притчу о слоне и семи слепых, которые так и не сошлись во мнении, что представляет собой предмет, который они только что ощупали: веревка, тряпка или колонна.

В самом деле, кто такой Йейтс? Поздний прерафаэлит, участник декадентского «Клуба рифмачей», друг Оскара Уайльда и ученик Малларме? Талантливый критик, издавший неизвестные рукописи Уильяма Блейка и впервые объяснивший значение его творчества как единого целого? Символист, посвятивший свою жизнь и стихи своей жестокой возлюбленной Мод Гонн, которую он воспел как Прекрасную Елену и Сокровенную Розу? Ирландский националист, разделявший мессианские идеи самых фанатичных своих друзей, духовидцев и революционеров? Многолетний житель Лондона с обширными связями, устраивающий по понедельникам журфиксы в своей холостяцкой квартирке на Уоберн-Плейс? Адепт тайных наук, ученик мадам Блаватской, член розенкрейцерских обществ, каббалист и астролог? Основатель и многолетний директор Ирландского национального театра — Театра Аббатства, имевшего для ирландской культуры не меньшее значение, чем Художественный театр Станиславского для русской? Драматург, соединивший в своих пьесах возвышенную поэзию и японский театр Но? Автор книги A Vision («Видение»), продиктованной духами и претендовавшей на то, чтобы объяснить путь души и ход мировой истории — от Рождества Христова до наших дней и дальше? Удалившийся от мира поэт-мудрец, замкнувшийся в своей средневековой башне Тур Баллили? Лауреат Нобелевской премии и сенатор, обитающий в красивом георгианском доме в центре Дублина? Друг и собеседник Эзры Паунда, разделявший с ним любовь к средиземноморской Ривьере? Поэтический старовер, ославленный поколением Элиота как шарлатан и безумец? Великий лирик, рифмовавший старость и ярость, писавший с годами все лучше и сильнее, правивший свое последнее стихотворение «Черная Башня» кривыми буквами на смертном одре?

Кто вы, мистер Элефантус? Неужели эта громада томов на библиотечных полках, как огромный Левиафан, проглотила целиком и без остатка этого когда-то помахивавшего хоботом живого слона, и нам никогда уже не выгрести поэта из-под рухнувшей башни журналов и монографий?

В минуту сомнений лучше всего просто достать с полки книгу и прочесть его стихи — и перед нами предстанет замечательный поэт, который в самом главном никогда не менялся и, как ангелы Сведенборга, был вне возраста: в старости чувствовал себя пылким юношей, а в юности — воображал разбитым старцем. Как вот в этих «Жалобах старика» (1890):

Я укрываюсь от дождя

Под сломанной ветлой,

А был я всюду званый гость

И парень удалой,

Пока пожар моих кудрей

Не сделался золой.

Или «Песне скитальца Энгуса» (1893):

Пускай я стар, пускай устал

От косогоров и холмов,

Но, чтоб ее поцеловать,

Я снова мир пройти готов;

И травы мять, и с неба рвать,

Плоды земные разлюбив,

Серебряный налив луны

И солнца золотой налив.

Знаменитый американский критик Гарольд Блум вспоминает, что в эпоху т.н. «высокого модернизма», в 1950-х годах, было принято считать позднего Йейтса несомненным гением, а его раннюю поэзию начисто отвергать как запоздалый романтизм, эстетизм и так далее. «Но Йейтс, хотя он и развивался со временем, никогда не изменял своим поэтическим корням, и ныне, состарившись, я с упоением читаю раннего Йейтса, начинающего поэта, писавшего в духе Блейка, Шелли, Уильяма Морриса и Данте Габриэля Россетти»[2].