— Попался? — Бурый сообразил, что в этом слове ничего хорошего для подсмотревшего пляску луговиц нет. — А что потом?

— Подманят и залюбят. Может досуха, а может и нет. Как повезет.

— И что, никакого от них спасу? — спросил Бурый, глядя на кувыркающихся в траве полудениц и размышляя: не попросить ли у Дедки разрешения — туда, к ним. И страшновато и хотелось ну очень.

— Отчего ж нет спасу? — Дедко поскреб бороду, выдернул волосок… И выбросил. Седой оказался, негодный. — А мы с тобой зачем? Волохи тоже. Луговые, они все — волоховы, даже те, кто симаргловы. Да многие могут пособить, кто силу имеет.

— То есть мне их волшба не опасна? — немедленно уточнил Бурый.

Опять удостоился взгляда: ты не дурак, нет?

— Ты берегиню мужеска Мертвого Дома отымел. Эти тебе — что белки соболю. — И внезапно: — А поймай мне одну!

— Как поймать? — озадачился Бурый.

— Как, как… Каком! — рассердился Дедко. — Руками!

Бурый поглядел на полудениц. Те перестали играть. Присели на корточки. Груди на коленках лежат, волосы распущенные лона прикрыли, с травой смешались. Бурый заметил: трава, на которой навьи играли, ничуть не примята.

Дедко выдернул из бороды еще один волосок, русый, пошептал на него, облизнул, подтянул голову Бурого, ухватив за ухо, и спрятал обслюнявленный волос у него в шевелюре.

— Теперь не учуют тебя, — сообщил он. — Давай, лови и тащи сюда.

— А ты мне что? — нахально поинтересовался Бурый.

— А я тебя за то научу как силу от ведающих и кромешных прятать.

— Так все равно научишь, — проворчал Бурый.

Но пал на живот и пополз к навьям. Самому хотелось их потискать. А может и еще чего.

Трава лезла в лицо. По щеке, щекоча, пробежал муравей. На влажный лоб уселся слепень. Бурый его придавил тихонько.

Остановился, когда подполз шагов на семь. Луговицы его не замечали. Чирикали по-своему. Как птички. Разглядеть их не получалось. Ту, что подальше, закрывала ближняя. А ее саму — распущенные волной зеленые волосы.

Бурый метнулся зверем, не вставая. Схватил.

Он ждал: испугается, станет вырываться, но нет. Луговая навья не испугалась. Напротив, прильнула, обнимая, будто обволакивая. Глаза желтые, солнечные, сама мягкая, манкая. А личико… Личико будто потекло, задрожало, словно отражение в воде… И неожиданный рывок — едва не выпросталась. Не ждал Бурый рывка. Не ждал, но не отпустил. Сдавил, навалился, пригнув, приник к округлившемуся рту, вдохнул жадно… И навья обмякла, даже как-то уменьшилась, будто усохла.

— Пощади…

Если бы не этот жалобный стон-всхлип, Бурый не удержался бы.

— Отпусти, не забирай…

Глаза круглые, как у совы.

— Не заберу.

Глянул: что вторая? Но той уже не было.

Правду сказал Бурый. Не себе навью полевал, Дедке.

Подхватил на руки (легонькая), понес.

— Вот, — сказал, ставя на ножки. — Сгодится тебе такая?

Навья увидела ведуна, дернулась сильней прежнего (но Бурый держал крепко), вскрикнула тоненько, запричитала:

— Нет, нет, нет… не отдавай… не губи… сам… сам… не отдавай… ты… твоя… не губи!

— Сгодится! — Дедко сцапал луговицу, выдрал из рук Бурого, буркнул: — Тебе не надо. Не время. Иди себе.

Вечером, когда заночевали уже в своем лесу, Дедко спросил:

— Жалеешь ее?

— Да, — не стал врать Бурый.

— Зря. Она б тебя не пожалела. То ж нелюдь.

— А мы кто? — спросил Бурый.

Дедко не ответил.

Бурый пошевелил палкой подернувшиеся серым угли. Теперь он знал ответ. Да что в том проку?

К боярской вотчине, невеликому, но крепкому городку на берегу Десны, подъехали к полудню. Дорога шла поверху, мимо щетинящихся стерней полей. Ниже, на заливном лугу, паслись мелкие грязные овцы. Пастушок помахал палкой вознице, тот в ответ поднял руку, пояснил:

— Племяш мой.

— Вперед гляди! — прикрикнул на него младший из дружинников, сидящий на краю телеги со стороны реки. — Мерин твой с утра кадь овса выжрал, а тащится как дохлый.

Кони самих воев топали налегке. Опаски не было и дружинники предпочли валяться на сене, а не трястись в седлах.

— Дохлые не ходят, — возразил возница.

— У кого как, — меланхолично заметил Дедко, приоткрыв один глаз.

Возницу передернуло, и он тут же щелкнул кнутом, понуждая мерина прибавить шагу.

Миновали ворота, вкатившись на площадь, на которой расположился небольшой рыночек. Старший из дружинных слез с телеги. Приехали. Боярский терем высился напротив.

— За мной давай, — сказал дружинник Дедке.

Тот не спорил.

Серебро за то, чтобы приехать сюда, он взял. Дальше как пойдет.