А вот с самим русалками у Бурому проще. Он из них силу не тянет. Может и своей поделиться. Только не интересно с ними. Холодны. Нежить же. Это Дедке любая навка — пища или Госпоже в дар. А Бурому иная пища нужна.

Бурый учился всему. И копил силу. И упражнял. И леший к нему стал — с уважением. Тоже испытание было. Дедко устроил.

Леший — нелюдь сильная. Этот, с которым Бурого Дедко свел, в стародавние времена богом был. Подношения принимал от людей. И людей тоже. Огромен был тогда, аки старый дуб. Дубом мог оборачиваться. Особенным. Таким, что даже ходить мог. И место себе в те времена избрал знатное: на высоком берегу, где излучина. На поприща окрест видный тот дуб стоял. В иных местах он тоже верховодил. Бог же.

Бурый был на том берегу. И дуб там видел. И дары людские на нем и под ним. Только этот дуб другой и другому богу рос. Перуну варяжскому. А от старого даже пня не осталось. Изошел прахом во времени.

А леший лешим стал. Был хозяин мира явного и неявного, а стал нелюдью, что путников кружит да собак ворует. Дедко сказал: потому так, что боги верой людей живут и ею же крепнут. А кто жизнь-живу из древ да зверей тянет, тот таким и становится: дуреет, теряет разум и власть. Но даже так быти лучше, чем — в забвение.

С богом силой меряться Бурый бы не осмелился. А с бывшим — рискнул. Да Дедко его и не спрашивал. Он велел, Бурый исполнил.

Мерялись, понятно, не телесной силой. Леший въяве матерого мишку за три счета подминал. Потому сошлись на Кромке. Там не плоть решает, а дух. Там леший уже не мохнатой коряжливой нелюдью был, а собой прежним: статным воем в живой броне и шеломе цвета утреннего солнца. Правда ликом не человек, а зверь лютый, клыкастый.

А Бурый стал Бурым. Лица своего не видел, зато все остальное — любой богатырь обзавидуется. И еще шерсть на всем теле. Не густая, не длинная, зато гладкая и такая плотная, что мечом не разрубишь. Бурый такое не пробовал, мечом, просто знал.

Дымка на Кромке серая, мутная. За десять шагов уже ничего не видать. Все кромешные пути такие. Их не видят, их ведают. И тем, кто ведает, они открываются. Еще силой можно открыть. Или попросить кого-нибудь. Хоть Морену-Госпожу.

Не в этот раз. Наряд им ведун такой наказал: кто другого в живой мир выкинет, тот и победил. А если кто по ошибке другого в Навь толкнет, того Дедко своей силой госпоже даром сделает.

Как леший, незнамо, а на Бурого с навьей стороны хладом тянуло. Тут не ошибешься.

Сошлись.

Сначала Леший давил: навалился горой, стиснул толстенными ручищами.

Не вышло. Бурый стерпел. И с места не сошел. В землю врос ногами.

Леший, осерчал, когти выпустил, начал спину Бурому драть, в шею вцепился…

И тут не получилось. Даже пары клоков не выдрал.

Бурый осторожничал поначалу, а когда уяснил, что не может ничего ему сделать забытый бог, тогда осмелел. Взял лешего под мышки, поднатужился и поднял. Испугался нелюдь. Душить перестал, руками, ногами замахал.

Бурому его удары совсем слабыми показались. Будто не толстенными лапами с полувершковыми когтями бьют, а листом лопушка хлопают. Подержал супротивника Бурый на весу да и выбросил в явный мир. А затем и сам вышел. Присел рядом с поверженным лешим.

Тот лапами морду прикрыл. Стыдился.

А Бурый, уже в человечьем облике присел рядом, погладил по заросшей зеленым мхом-шестью башке, проговорил утешно:

— Ты сильный, ты очень сильный. Токмо я не абы кто. Я Бурый.

Леший притих, глянул зеленым глазом, меж пальцев… Потом вздохнул, приподнялся и лизнул руку Бурого. Признал старшинство.

После испытания ведун двинул в город.

— Нужда там во мне, — пояснил он Бурому. — Поспешим.

А тому только в радость. В городе еда вкусная, медовуха, бабы… Если Дедко позволит.

Сразу пошли в ту харчевню, что у Детинца. Дедку там знали. Сразу понесли, что тому любо.

Однако поесть-попить толком не успели.

— Воевода хочет тебя видеть, ведун!

Гридень и два отрока. Экое уважение.

— Хочет — пусть поглядит, — лениво отозвался Дедко, словно и не торопился давеча. — Я здесь покуда.

Отроки за спиной старшего переглянулись. Один скривился, словно кислое прикусил.

Гридень вздохнул. Стянул с головы шлем вместе с подшлемником, поскреб вспотевшую голову, произнес раздельно:

— Мы тебя знаем, Пастырь. Уважь. С вежеством просим. По нужде.

— Я тебя тоже знаю, Лихо. Пойдем, коли так. Только ты вот что: этого, — Дедко указал на кривящегося отрока, — здесь оставь. За кладью нашей присмотрит.

— Еще чего! — тут же вскипел отрок. — У тебя для того свой холоп есть!