А гости продолжали собираться, и Клаша с Павлом не знали — сердиться им на Никитича и Анну Федоровну или благодарить их за то, что они сделали: приходили все свои, той неловкости, какая часто бывает, когда встречаются люди мало знакомые, совсем не чувствовалось — будто собралась большая семья, шумная и веселая, и каждый человек тут друг другу дорог и близок.

Но вот кто-то воскликнул:

— Начальник участка!

Павел быстро оглянулся и увидел входивших в калитку Иву и Кирилла. Он тихонько окликнул Клашу, оживленно беседовавшую в это время с Алексеем Даниловичем Тарасовым, взял ее за руку и вместе с ней пошел встречать Кашировых. Нет, он не испытывал какого-то напряжения, которое сковывало бы его или заставляло держаться настороженно. И, хотя Павел не ожидал, что Кирилл может к нему прийти, особого удивления он не почувствовал: в конце концов, не все же они за эти годы растеряли, не стали же они врагами! И случись у Кирилла какая-нибудь беда или такая же вот, как у них сейчас с Клашей, радость, разве Павел не пошел бы к Кириллу, не разделил бы его обиду или радость?.. Вот только бы не огорчилась Клаша, только бы не омрачилось ее настроение.

Он спросил у нее:

— Все в порядке, Клаша?

— Да, можешь не беспокоиться.

Ива обняла и поцеловала Клашу, обняла и поцеловала Павла. Кирилл ни обнимать, ни целовать никого из них не стал. Пожал руки, поздравил, пожелал счастья и вручил Клаше свадебный подарок — что-то завернутое в белую плотную бумагу и обвязанное тесьмой. Потом извинился и оставил втроем — пошел здороваться с Никитичем и Анной Федоровной. Ива сказала Клаше:

— Спасибо, что вы нас пригласили. Последнее время мы никуда с ним не ходим, и я уже совсем закисла. — Она окинула взглядом большой двор, накрытые столы, гомонящих, смеющихся гостей и добавила: — А у вас хорошо… Я рада за тебя, Клаша. И за тебя, Павел. Искренне рада…

К ним подошел Тарасов с женой — миловидной женщиной лет тридцати пяти, в скромном, но из дорогого материала костюме, с почти невидимой сеточкой на волосах. У нее были пышные волосы цвета спелого льна, мягкие серые глаза.

Алексей Данилович достал из кармана деревянный портсигар — подарок болгарских горняков, извлек из него сигарету и хотел было уже закурить, но жена еле уловимым движением притронулась к его руке и сказала:

— Алеша…

— Да, да, — проговорил Тарасов. — Я помню, Таня… Это я так…

И, снова положив сигарету в портсигар, отдал его жене:

— Спрячь в свою сумочку. Только не потеряй.

В это время в высоком небе, глухо и отдаленно прорычав турбинами, пронеслось звено реактивных истребителей, оставляя за собой полосы белого кружева. Полосы эти, не тая в воздухе, медленно поплыли к горизонту, к темным пирамидам терриконов и, опускаясь все ниже, словно бы легли на их остроконечные верхушки. Легли и только теперь или растаяли, или растворились в дрожащем мареве тепла, исходившем от тлеющей внутри терриконов породы.

Тарасов, проследив глазами за самолетами, сказал:

— Когда-то наша «Веснянка», называвшаяся в то время «Черным рудником», принадлежала бельгийцу Фаархейльду, у которого, как говорят, была куча детей — полдюжины сыновей и столько же дочерей. И вот у этого бельгийца существовал обычай: в день свадьбы одного из своих отпрысков он приказывал на самой вершине террикона вечером зажигать огромный костер. Расчищали площадку, втаскивали туда побольше дров и поджигали. Пламя — до самого неба, свет от него — на всю округу, и так всю ночь…

— Наверное, было красиво? — спросила Клаша.

— Наверное, — ответил Алексей Данилович. — Не такая уж богатая выдумка, но все же выдумка. А вот мы и такого сочинить почему-то не можем. Фантазии не хватает?

Лесняк, стоявший рядом, заметил:

— Хватает, Алексей Данилович. В любое время бельгийцу сто очков вперед можем дать.

— Так дайте же! — засмеялся Тарасов.

— Придет время — дадим, — загадочно ответил Лесняк.

Никитич говорил:

— Профессий на земле тьма-тьмущая. Сапожники есть, плотники есть, портные, металлурги — зачеркни одну профессию, и жизнь бедней станет, что-то из нее выпадет. Значит, всякий трудящий человек нам нужон, и всякому трудящему человеку наш почет и уважение. Так я говорю? Но скажи ты мне, к примеру, такие слова: «Хочешь, Никитич, жизнь свою снова начинать, однако ж чтоб в другом русле она текла, чтоб ты об шахтах и думать забыл и вспоминать о них не стал, будто их и нет на свете вовсе», и знаешь, что я тебе отвечу? На хрена, отвечу я тебе, такая жизнь мне снилась, ежели без шахты… Ты на меня, Клаша, со строгостью не гляди, я и без тебя знаю, что выражаться не положено, так это ж оно к слову пришлось. А к чему я об этом обо всем толкую? А вот к чему. Павел Селянин — сыном который теперь для меня стал — правильный путь себе выбрал, и потому душа моя вдвойне спокойная и вдвойне радостная. Вот и выпить я хочу за то, что мне, старику, повезло: и человек Павел Селянин хороший, да к тому же еще и шахтер. Чего ж мне еще большего желать?

— Спасибо, Никитич, — сказал Павел. — Мне ведь тоже повезло. — Он обнял Клашу, поцеловал ее в висок: — Обещаю вам: ни сам никогда вашу дочь не обижу, и никому другому в обиду не дам.

Он сказал об этом без всякого умысла и посмотрел на Кирилла Каширова совсем случайно, а тот почему-то вдруг насторожился, ощетинился — видимо, принял слова Павла на свой счет, Павел видел, как Ива сжала своими пальцами руку Кирилла, словно прося его не делать ничего такого, что потом трудно было бы исправить.