Шрифт:
— Здоров!
Разуваев взошел на трап. Доктор взял обе его руки, тревожно спрашивая, нет ли зуда — признак оставшегося азота. Вместо ответа, Разуваев как гаркнет свою любимую песню:
«Эх вы, кони мои вороные!..»
Доктор так и отшатнулся. Все засмеялись. Павловский сосчитал у Разуваева пульс и удивленно воскликнул:
— Батенька! У вас не сердце, а бронзовый колокол!
Разуваева за этот первый рекордный спуск наградили золотыми часами с надписью: «Отважному водолазу, первым в СССР достигшему 44-саженной [2] глубины».
2
Морская сажень равняется 1,83 метра.
Влажный скафандр Разуваева повис на корабельных вантах, раскинув зеленые руки и ноги. Легкий ветер чуть–чуть колыхал его, и он шевелился, как живой. Над Балтикой сияло солнце и небо было необычно голубым. Эпроновское судно шло дальше — на поиски «Девятки».
13 августа трал вновь зацепил за что–то.
— Лиха беда начало, — улыбнулся Гутов. — Посмотрим, кого мы подцепили?
Он взялся уже за водолазную рубаху, но желающих теперь оказалось много. И командир назначил водолаза Василия Никифорова, наиболее опытного из молодой команды и старшего по возрасту.
Первые пятнадцать метров Никифоров прошел легко. На сорока метрах слегка закружилась голова, его бросило в жар. Он дошел до грунта, но ничего не смог обнаружить, потерял сознание. Пришел в себя, когда стали поднимать.
Затем спустились молодые водолазы Венедиктов и Царев. Тоже ничего не увидели. Время вышло, и их подняли. На этой глубине можно было находиться не больше десяти минут.
Наконец снарядили Гутова… Он совсем не походил на обычно рослых водолазов и казался среди них подростком. Не было у него широких плеч, туго выпиравшей груди и плотного затылка.
Впервые знакомясь с ним, бывалые подводники посмеивались: «Тоже мне, водолаз. Его любой скобой в воде прибьет». А Гутов спокойно надевал шестипудовый костюм, спускался на грунт и работал лучше, чем многие из них. Старые водолазы удивленно поговаривали: «Он, видно, знает какое–то петушиное слово».
Но никакого особенного слова Гутов не знал. Стремительный и в то же время неторопливый, он не впадал в панику, никогда зря не звал на помощь, а спокойно осматривался; если попадал в трудное положение, сам уверенно выходил из него.
— Тебе тоже глубину поменьше сообщать? — спросил Разуваев.
— Обойдусь, — улыбнулся Гутов.
Водолаз удачно попал в нужное место. Свинцовые подметки брякнули обо что–то… Рядом лежало судно. При слабо мерцавшем свете лампочки он разобрал, что это подводная лодка.
О находке сразу сообщил.
— «Девятка»?
— Сейчас узнаю, — ответил Гутов. Он заметил на перископе рубки фал веревку, которой поднимают флаги.
«Если флаг цел, — «Девятка», — подумал Гутов. — От царского и лоскутка бы уже не осталось».
Добрался до прилипшего к железу флага и посветил лампочкой.
— Советский! — радостно крикнул Гутов.
— Значит, «Девятка», — обрадовались наверху.
Гутов стал осматривать лодку. Корма ее зарылась в ил почти по фальшборт.
— Выходи наверх! — раздалось по телефону.
— Есть!
Стали поднимать, а шланг, по которому подается воздух, не пускает. Гутов потянул за него — не поддается!
— Спустите обратно, распутаюсь, — сказал он и, не выпуская шланга из рук, полез в черную как смоль тьму, обратно на лодку. Руки и ноги стали слабеть, тело обмякло. Но он настойчиво полз… Вот и перископ! За него–то и зацепился шланг. Вдруг лодка закачалась под ним, и он медленно заскользил с борта. «Головокружение», — догадался Гутов. Последним усилием он скинул шланг и дернул за сигнальный конец…
— Гутов! Гутов! — тревожно звали по телефону.
— Есть! — слабым голосом ответил он.
— Что же ты все время не отвечал?
— Я не расслышал.
На последней выдержке, когда до трапа оставалось всего несколько метров, Разуваев сообщил:
— Сейчас Романенко на грунте. С ним несчастье — лампочку разбил, запутался. Просит помощи.
Гутов понял, что он не должен опоздать ни на минуту.
— Травите шланг и сигнал! — быстро сказал он. И ушел опять на глубину.
Огромный Романенко лежал, раскинув руки и ноги, обвитый, как змеями, двумя тросами. Быстро распутав их, Гутов приказал: «Поднимайте!»
Щупленький Гутов цепко схватил грузного Романенко за скафандр и стал медленно подниматься с ним. Держать становилось все труднее и труднее.
С переходом от большой глубины на малую в глазах у Гутова стало рябить. Ему слышалась то музыка, то пение.
— Кто поет? — спросил он.
На судне подумали, что он сошел с ума.
— Держись, Ваня! — дрогнувшим голосом подбодрил Разуваев.