Сие определение достаточно точно объясняет, что таковая война была бы совершенно бесполезна, если бы армии, будучи малосильны, действовали без магазинов и без забот о сохранении взаимных сообщений с государствами, к коим принадлежат они; но с тех пор, как умножили огромность армий, а с тем вместе ввели и необходимость сохранять неразрывную связь сосредоточием военных и жизненных средств и пособий, с тех пор и партии стали приносить пользу, прежде неизвестную.

И действительно, нельзя не заметить, что перемена военной системы сколько подвинула нас к совершенству относительно части движения и битв, столько, с другой стороны, от затруднения пропитать скопившиеся громады войск на тесном расстоянии, понудила нас искать средства продовольствовать армии вне круга боевых происшествий и через то разделить единство театра войны на два поля: на боевое и на поле запасов.

От сего произошло, что армии, отделяя в особый предел все жизненные и военные потребности, подчинили действия свои части, исключительно обладающей сими потребностями; так что самые победы, умножая расстояние победоносной армии от ее основания, подвергают оную гораздо значительнейшим опасностям в сравнении с теми, коими угрожаема побежденная армия, беспрепятственно сближающаяся с магазинами и заведениями своими, в поле запасов расположенными; что сообщение с означенным полем сделалось сомнительнее с тех пор, как партизанская война поступила в состав предначертаний военачальников, и что тот из них, который употребит более усилия к истреблению у противника необходимых для войны предметов, неоспоримо возьмет над ним поверхность и без генеральной победы.

Нравственная часть партизанской войны прибавляет вышесказанной новые выгоды: страх в жителях, причиненный опустошительным проходом наступающей армии, хотя бы она им была союзная; поощрение, даваемое ею лазутчикам, поставщикам всякого рода продовольствия и подстрекателям на все вредное для оборонительной армии: все сие может возбудить в народе такую стремительность, что ежели хотя мало дадут общему брожению умов постоянное направление, то вся занимаемая неприятелем область готова будет и снабжать армию его военными потребностями, и даже усиливать ее своими ратниками. Но пусть захватят умы прежде данного им направления, представя обывателям точку соединения и цель, выгоднейшую для любочестия и корыстолюбия той, которая обещаема неприятелем; пусть явятся предприимчивые партизаны и первый шаг свой ознаменуют отбитием транспортов с хлебом, с одеждой и с казной, что верно привлекательнее бесполезного убийства мародеров: тогда тот же народ хлынет к куреням наездников и затолпится под их знаменами. Успех очарователен; а можно ли сомневаться в успехе при внезапном нападении на тыл неприятеля, обыкновенно слабо охраняемый? Каких последствий не будем ли мы свидетелями, когда разорение неприятельских госпиталей, лабораторий и магазинов; истребление транспортов, курьеров, раненых и больных, следующих в больницы и возвращающихся из оных; словом, когда ужас, посеянный на пути сообщения, разгласится в противной армии? Когда мысль, что нет ни прохода, ни проезда от партий, похищая у каждого воина надежду при немочи найти безопасное убежище, а в рядах достаточное пропитание, в первом случае произведет в нем робкую предусмотрительность, а в последнем увлечет его на неизбежное грабительство, единственную причину разврата духа армии, а с ним и совершенного ее разрушения?

Партизаны 1618 года. Читая летопись Тридцатилетней войны, с прискорбием видим неутомимую деятельность и отважную предприимчивость Мансфельда и герцога Брауншвейгского, обращенные единственно на оскорбления и отвратительные жестокости. Они внезапно появлялись то в Богемии, то в Пфальцском княжестве, то в Ост-Фризе, то в Кёльнском курфюршестве, то в Верхней Саксонии, то в Силезии и даже в Венгрии; иногда действовали соединенно, по большей части порознь; часто были побежденными, но покоренными никогда. Они возрождались после поражения и являлись еще ужаснее, когда полагали их уже без возврата погибшими. Исторгая собственность из одних рук с тем, чтобы отдать в другие, приучая народ ко всем пожертвованиям, а ратников своих ко всем опасностям, они беспрерывно переносили из края в край отяготительное свое вспомоществование. Восемь лет сряду Германия была опустошаема их враждой и приязнью; успехи их возрастали, умножались, и нужны были все усилия Тиля и Валленштейна, чтобы положить пределы их неистовой отважности.

Но к чему вела сия бесполезная деятельность? В то время военная наука находилась еще в младенчестве; армии, так сказать, бродили по Европе, не быв подчинены никакому общему плану, не заботясь о сообщении с государствами, коим они принадлежали, и не постигнув еще образа продовольствия посредством магазинов и транспортов; предмет их был достижение неприятельской армии, где бы она ни находилась, а средства к пропитанию – опустошение областей, где происходило действие. Вот почему успехи упомянутых воинов не имели решительного влияния на события сей войны; ибо я не могу довольно повторить, что долг начальника малой части войск состоит в истреблении военных и съестных запасов в тылу неприятельской армии, а не нападение на нее, или на предстражие ее, сколько бы таковые нападения ни были привлекательны.

Партизаны 1742 года. Военная наука по многосложности своей, сопричаствуя всем наукам и художествам и обогащаясь их новыми изобретениями, приближалась к совершенству по мере общего просвещения. И хотя около 1740 года Великий Фридрих не стоял еще на степени наставника в системе, им созданной, но уже главные черты ее были постигнуты полководцами, армии подчинялись уже общему плану и существование их обеспечивалось не опустошением земель и разорением народов, но магазинами, наполняемыми по мере способов каждого жителя. Если области, определенные быть театром войны, почувствовали облегчение от сего последнего изобретения, и человечество возблагодарило изобретателям, то, напротив, быстрота военных действий от того чрезвычайно ограничилась; пропитание армий подчинилось случайностям; и, следовательно, партизанская война, представляя вернейшие способы к воспрепятствованию в доставлении пропитания и снарядов, сделалась полезнее и необходимее.

С кончиной Карла VI, римского императора, в 1740 году загорелась война в Европе. Пруссия, Франция и Саксония восстали на защиту курфюрста Баварского, объявившего права свои на трон империи, оспариваемые Марией Терезией. Она пробудила в подданных своих восторг и мужество, пробудила сих главных защитников свободы, сих верных спасителей народов погибающих. В исходе 1741 года при вступлении Фридриха в Силезию первым опытом неустрашимости сей чрезвычайной женщины было удаление ее в Венгрию, в недра того самого народа, который явил негодование свое еще против отца ее Карла VI. Еще в течение Турецкой войны область сия была обуреваема всеми страстями, предвестниками мятежа и непокорности в державной власти. Но все утихло, когда королева явилась в сейм, держа на руках сына, полугодовалого младенца. Речь, произнесенная ею к магнатам нации, довершила восхищение.

Венгры, буйные и неукротимые, враждующие против самовластия и насилия, восстали на защиту невинности и злополучия, вверяющих судьбу свою великодушию. При сих смутных и решительных обстоятельствах все бросились к оружию; увидели новых партизан, кои полетели, неся пламя, ужас и смерть в середину Баварии, а наконец и на границы Франции. Менцель, Тренк, Морац, Надасти и Франкини были из них отважнейшие и счастливейшие. Начальствуя отрядами венгров, хорватов, сербов и других племен славянских всадников, граничивших с восточным народом и исполненных его духом, они шли как Божий гнев, оставляя за собой одни груды мертвых тел и дымящиеся развалины. Так прорвались они сквозь Баварию и перешли Рейн. Партизаны, ринувшиеся в Богемию, не переставали умножать успехов своих, затрудняя отступление армий маршалов Бролио и Белиля.