Остров Сардиния

Князь восседал на балконе княжеского дворца, взор его скользил по угасающему дню, растворяющемуся в объятиях моря. Багрянец заката, словно прощальный поцелуй солнца, медленно таял в сумерках, окутывая мир в приглушенные, меланхоличные тона. Ветер, словно призрак минувших эпох, шелестел листвой за окном, вторя тихим шепотом ушедших времен. Взор князя был устремлен в безбрежную даль, туда, где горизонт, словно художник, смешивал краски неба и моря. И хоть душа его противилась государственным заботам, жаждала остаться в плену объятий юной супруги, долг повелителя призвал его к себе. С тяжестью на сердце князь оторвался от возлюбленной, дабы уделить время насущным вопросам правления. Компанию ему составили дядька жены, хитрый и проницательный Теодор Кастомонит, и верная Цахис, чья преданность не знала границ. Эти двое, словно два крыла одного орла, сработались на диво, выступая единым фронтом в большинстве государственных дел.

Теодор докладывал чётко, словно чеканя слова, в военной манере, что неизменно импонировало князю: — Экономика княжества ожила, словно после долгой зимы. Торговые пути вновь полны жизни, и возобновились поставки воска и зерна в земли Италии и Сицилии. Однако львиная доля наших товаров теперь уходит в Византию и султанат Аюбидов. Эта диверсификация позволяет нам не зависеть от капризов одного покупателя и значительно повысить цены, что не может не радовать ни местных производителей, ни княжескую казну. Драгоценные металлы, добываемые в недрах княжества – серебро, свинец и медь – целиком выкупаются императором по цене справедливой, даже можно сказать царской, что также способствует процветанию казны. Набег оказался весьма прибыльным. После щедрых выплат участникам похода и достойных компенсаций семьям павших героев, казна пополнилась суммой, равноценной ста семидесяти одной тысяче номисм. Теперь нам предстоит мудро распорядиться этими средствами, вложить их с наибольшей пользой для процветания княжества.

Князь слушал, не перебивая, лишь изредка кивая в знак понимания. Слова Теодора лились ровным потоком, рисуя картину процветающего княжества. Но за внешней благостью скрывались и тени, которые не могли ускользнуть от его наметанного взгляда.

– Хорошо, Теодор, — произнес князь, когда докладчик замолк.

– Но что с настроениями в народе? Доходят ли до них плоды этого процветания? Ведь богатая казна мало что значит, если подданные голодают и ропщут.

В разговор вступила Цахис:

– Князь, народ доволен. После набега многие семьи получили помощь, поля засеяны, амбары полны. Торговцы охотно скупают излишки, цены растут, что радует крестьян. Однако, поговаривают, что некоторые купцы, почуяв наживу, скупают зерно у крестьян за бесценок, а затем перепродают его втридорога. Эти слухи вызывают недовольство, если им не положить конец, оно может перерасти в нечто большее.

Князь нахмурился.
– Купцы… Вечная головная боль. Теодор, поручаю тебе разобраться с этим делом. Если слухи подтвердятся, виновные должны понести наказание, невзирая на их положение. Цахис, а что с нашей разведкой? Есть ли какие-то угрозы извне?

Цахис, чей взгляд обычно был мягким и лучистым, стал суровым и проницательным.

– На границах спокойно, князь. Однако, ходят слухи о том, что Геную собирает большой флот и набирает наёмников. Против кого будет он направлен пока остаётся загадкой. Толи он постараться добить пизанцев, толи нападут на нас, а может ещё что задумали пока не ясно.

Князь задумчиво погладил эфес меча. Генуя… Их корабли бороздили моря, а амбиции не знали границ. Нужно быть готовым ко всему. Вот кого бы он с удовольствием предал огню.

Цахис, усилить наблюдение за генуэзцами. Пусть наши лазутчики будут начеку и сообщают обо всем подозрительном, напомни мне отправить письмо императору, вместе с подарками.

– Теодор, подготовь княжество к войне. Провиант — в амбары, стены — к осмотру и починке, где необходимо. Завтра, в одиннадцать, созывай княжеский Совет. Если Генуя вознамерится испытать нашу твердость, встретим их как подобает.

Теодор склонил голову.
– Будет исполнено, князь.

Князь Давид перевел взгляд на море, где последние искры заката отчаянно цеплялись за горизонт, уступая натиску надвигающейся ночи. В душе зрело смутное предчувствие. Война – всегда багровая жатва и скорбь, но порой она – горькая необходимость.

Память услужливо разворачивала свитки минувших лет: яростный пляс клинков, сталь, воющая в унисон с предсмертными криками, хриплые молитвы воинов. Он помнил пьянящий жар битвы, адреналин, что диким зверем метался в крови, нерушимое братство дружины, где плечом к плечу – стена против врага. Свист смертоносных стрел, едкий смрад гари и крови, и оглушающую тишину, обрушивающуюся после победы, словно каменная плита.

Тосковал ли он по тем временам? Да. В мирной жизни не хватало той гранитной остроты, той беспощадной проверки на прочность, что дарила война. В тихие дни он чувствовал себя львом, томящимся в клетке, взор которого устремлен к бескрайним просторам. Но Давид понимал, что эпоха его лихих подвигов прошла. Ныне его жребий – печься о благе своего народа, возводить города, умножать торговлю. Он должен быть мудрым кормчим, а не безрассудным рубакой. И все же, порой, в часы безмолвия, сердце его жаждало вновь оседлать боевого коня, сжать в руке сталь меча и услышать громогласный клич своей дружины. И если найдется безумец, что пробудит в нем зверя, — он горько пожалеет об этом.

Июль, 1188 года

Киссамос, Крит

Танкред король Ифрики

С самого утра Танкред ощущал прилив сил, словно вчерашний ветер удачи наполнил его паруса. Переговоры с Мануилом, другом детства, а по совместительству и императором Византии, прошли блистательно. Графство Лечче, словно камень, тянувший ко дну, было сбыто за 300 000 номисм и щедрый россыпь преференций. Теперь предстояло вывезти верных людей, но эта задача не пугала – Мануил обещал предоставить флот, для их переезда. Заодно он должен доставить нового владельца в Лечче, вместе с его дружиной. Танкреда мало волновало, кого Мануил назначит новым графом – заботы о собственном государстве поглощали его целиком. Его владения, словно сотканные из золотого песка и горной лазури, простирались тонкой прибрежной полосой от Сфакса на востоке до Мелильи и Уджды на западе, от морского побережья до седых вершин Атласа.