… Майор выключил приемник — приехали. Они вышли. Дом, поделенный на мелкие конторы, неказистые службы и крохотные офисы походили на студенческое общежитие. У стенда с объявлениями они задержались, разминая ноги. Длинный Оладько вычитал где-то наверху:

— Послушайте. «Молодой человек оказывает интимные услуги за харчи».

Но Рябинин поторопил. Они двинулись по коридорам мимо вывесок маникюрш, парикмахеров, визажистов и массажистов. Пока не уперлись в черную дверь. Рябинин постучал. Никто не отозвался. Он трижды стукнул, с каждым разом усиливая силу удара. Тишина. Рябинин не вытерпел:

— Ломайте!

Оладько саданул ногой с разбега, и дверь провалилась, повиснув на каком-то одном шурупчике. Они вошли.

Черный блеск может ослепить? Горела люстра из трех ламп, зажатых углистыми палочками, как паучьими лапками. Обожженное и отполированное дерево делало стены антрацитными…

По комнате металась темная фигура, бегая от ящиков стола к сейфу. Увидев сорванную дверь и вошедших людей, она вроде бы успокоилась и села за стол.

— Кто это? — спросил Лузгин.

— Колдунья Ираида, — усмехнулся Рябинин.

За столом сидела старуха. Из-под черной косынки выбилась седая прядь. Серая кожа лица в бугорках и морщинках. Тело закутано в темную ткань. Взгляд же вобрал всю черноту кабинета — зрачки слились с темным цветом радужки.

— И эту женщину вы любили, — сказал Рябинин.

— Не говорите чепухи! — устало, но зло отозвался Лузгин.

Но Леденцов повторил свой маневр, от которого колдунья опять не успела защититься: он сдернул повязку вместе с приклеенной седой прядью. Желто-прокуренные кудряшки рассыпались по голове, как испачканные цветочные бутоны.

— Людмила… — в который раз на дню опешил Лузгин.

— Ираида Афанасьевна Кулибич, — поправил следователь.

— Ничего не понимаю…

— До обеда референт в бизнес-центре, после обеда директор коммерческого предприятия ритуальных услуг, вечером — известная колдунья Ираида, — объявил Рябинин.

— Ничего не понимаю, — повторил Лузгин.

Они поняли, чего не понимал Лузгин, у которого жизнь забрала двух женщин. Пьют ли ученые? Ему бы сейчас вдеть стакан водки. И Рябинин инстинктивно положил руку на плечо ученого. Кто-то сказал, что в беде слабые натуры спиваются, сильные — стреляются. Нет, ему бы сейчас поплакать, но лицо Лузгина казалось даже усохшим. Лицу и телу может быть больно, но они не умеют плакать — плачет душа.

— Что вам надо? — с хриплой яростью спросила колдунья.

— Гражданка Кулибич, вы арестованы, — сообщил Рябинин.

— За что?

— Минимум за подстрекательство к трем убийствам.

Оперативники защелкнули наручники. Ираида вдруг утратила всю свою грозность и даже чернота глаз просветлела. Голосом неузнаваемым, женским и жалобным она крикнула:

— Виталий, любимый!..

Потому что у каждого своя истина.

Асфальтированный двор РУВД Центрального района делился как бы на две половины: деловую и бездельную. На деловой стояли машины, водили задержанных, ругались пьяные, топтались омоновцы. На бездельной и тихой, под тополями белели скамейки. На одной сидел Лузгин и внимательно смотрел в одну точку.

В бугорок, похожий на мини-вулкан. Асфальт вспучило. Чем? Не водой и не землей — с непомерной силой лез тополек. Откуда она у него? От жажды жизни. Эта жажда кругом — Лузгин вдруг обнаружил, что скамейки совсем не белые, а усыпаны тополиным пухом. Он встал, отряхиваясь. Майор обещал через полчасика…

Эльга появилась из здания, щурясь от свободного солнца. Лузгин подошел, не зная — что сказать, он знал, — что сделать. Пожать руку, погладить по щеке, обнять?..

Она положила голову ему на плечо и заплакала. Гордая Эльга… Посреди милицейского двора плакала женщина.

Привыкшие ко всему милиционеры не обращали внимания. Лузгин обнял ее, подвел к скамейке и посадил на тополиный пух, бегающий от ветерка, как живой.

— Двое суток в камере, — всхлипнула Эльга.

— Я виноват…

— Почему вы?

— Из-за меня эта женщина шла на все.

Эльгу не заинтересовала ни женщина, ни детали, ни подброшенные ей наркотики. Она так и не сняла голову с его плеча, прижавшись к нему всем телом. И Лузгину ничего не оставалось, как держать руку на ее плече. Они сидели так долго, что рука затекла и пришлось сместить ее на талию.

— Виталий Витальевич, я хотела от жизни взять все…

Эльга, кто хочет от жизни взять все, тот, как правило, не знает, что от нее брать.

— Я знала.

— Что же?

— Вашу любовь.

Она глянула на него мокрыми глазами, зелеными, но без обычной искры и как бы слегка притуманенными. Волосы по-прежнему были светлы, но без лимонного отлива. Тело оставалось статным, но возникало впечатление, что оно готово преломиться. Или девичья голова на его плече гнула Эльгину спину?